Дело марсианцев
Шрифт:
– Заодно уж и факты для заметки будущей запишу…
Они поднялись на второй этаж дома, где Акинфий учредил лабораторию по наблюдениям за природными чудесами. Глафира же сочла подобающим удалиться в свою комнату с мотком тонкой голландской льняной нити, купленным ею для плетения кружев.
– «Езду в остров любви» читает, – вполголоса поведал ученый. – Отыскала у родителей в шкапу…
Прибираться в лаборатории Фетинье было строжайше запрещено, и оттого в этом храме науки царил подлинный хаос. В одном углу было отгорожено место под алхимические опыты, и там на столе блестели боками сонмы стеклянных сосудов и горелка, лежали глиняная ступка, творило и тому подобные предметы неведомого поэту назначения.
Напротив окна возвышался на треноге настоящий телескоп, собранный Акинфием по картинкам из ученых журналов Академии. Стекла для него он заказывал аж на киевской стекольной мануфактуре по особым чертежам.
В остальных же местах кабинета были разбросаны причудливые конструкции из дерева и металла, громоздились кипы бумаг с таинственными расчетами… Отдельно лежали переводные трактаты по самым разным наукам, в том числе редкие книги Декарта, Тихо Браге и Галилея. Аристотелевых книг и комментариев на них было в избытке, разве только «Поэтики» и «Риторики» тут не валялось – изящные науки механик не жаловал.
Имелось здесь также колесо с рукояткою, которое, по уверениям Акинфия, производило электричество наподобие небесного. Тихон, во всяком случае, однажды лично наблюдал маленькую трескучую молнию, что прыгала промеж двух медных шариков, когда ученый крутил колесо.
Самые масштабные, впрочем, свои сооружения Акинфий мастерил в сарае рядом с домом. Когда-то в этом домишке располагалась то ли пивоварня, то ли солодовня, а вот механик учредил там оплот науки. В мастерскую никто не допускался, даже Тихону не довелось побывать там. Да он и не стремился, хватало виденного в этой лаборатории.
– И в эту трубу ты разглядел марсианцев? – приступил к основательному опросу Тихон, припав к телескопу. В окуляр ровным счетом ничего не было видно, кроме густо-синего кусочка неба.
– Была бы у меня ночезрительная труба! – в досаде отвечал Акинфий. – То я бы, бесспорно, будучи предупрежден об их визите заранее, сумел бы увидеть куда более, чем простолюдины. Но ничего, вот сооружу в сарае подлинный телескоп, для всякой погоды и времени суток пригодный, вот тогда и поглядим. От этой игрушки только студентам безусым польза, что в науках покамест не смыслят. Открытий чудных с нею не совершить.
Тихон пребывал в изрядном смятении. Сосед его и добрый товарищ всегда отличался скептическим взглядом на бытие, читывал древних и современных философов. Наконец, исправно посещал воскресные службы в Свято-Троицком соборе и признавал за человеком пальму верховенства во всяких делах в этом мире.
А тут вдруг воспринял крестьянские бредни за Божественное откровение и готов подписаться под ними! Где его критический ум?
– И что, воздухолет сей приземлялся? Колеса, может, где отпечатались или прочие следы замечены?
– Нет, покружил над кузней и улетел в сторону города, а потом пропал. Три человека его и видело, и все в один голос одинаковое твердят. В размерах только расходятся. У Прокопа он величиною с дом, у прочих и того громаднее.
Акинфий развалился в своем рабочем кресле и предложил другу второе, поскромнее. Затем он потряс кисетом над трубкой, набил ее и не торопясь раскурил, чиркнув спичкой. Все это время Тихон думал, чем бы сбить с ученого его несказанную уверенность в явлении марсианцев на Землю.
– А не могло быть то природное явление? Шаровые молнии, к примеру, о которых ты нам с Глафирой в прошлом месяце поведал? Или огни Святого Эльма, скажем?
После той лекции у Тихона в памяти, разумеется, осело множество терминов и фактов – глядишь, и сгодятся при стихотворстве. Как говаривал Аристотель, «всего важнее быть искусным в метафорах; это признак таланта, только этого нельзя занять у другого, потому что слагать хорошие метафоры – значит подмечать сходство». Вот неизбитые метафоры молодой поэт и надеялся отыскать в науках и разных точных фактах, но пока не очень удачно.
– Нет, – уперся Акинфий. – Человеку всюду место найдется, не только на матушке Земле. О том и великие европейские ученые писали, например Бэкон.
– Est-il possible? [4] Знать бы еще, чем он славен…
Тихон вспомнил, что Толбукин особо указал на подходящие цитаты из Невтона и других знаменитостей. О том и сообщил другу. Тот улыбнулся и снял со стопки бумаг самую свежую, как будто только ждавшую просьбы поэта.
– Вот, с утра к мудрым припал, мысли выписал. Возьми, перепиши в заметку.
4
Неужто? (фр.)
– Да ты всю розыскную работу за меня проделал! – натянуто рассмеялся Тихон.
– Пользуйся, дружище. Тут из «Явления Венеры на Солнце» есть, у Вольтера в «Естественном законе» и «Микромегасе» кое-что стянул…
– Наше вам merci! За то упомяну твое имя первым в списке лучших умов современности, что пойдут в посольство марсианское с ликованием. Те прочитают и возьмут тебя на воздухолет заместо неграмотного Прокопа.
– С нашим удовольствием!
Похоже, вопрос возмещения типографского конфуза благополучно решался. Оставалось лишь начисто записать россказни крестьян и подкрепить их авторитетом европейских и доморощенных умов, чтобы заметка вышла развлекательной и поучительной сразу. Что, собственно, и требовалось продувному Матвею Степановичу.
– А не сыграть ли нам в ломбер? – предложил Акинфий. – Прочитал на той неделе выдумку некоего Майкова, «Игрок ломбера», и даже проникся поэзией страстей. Надо порою о высоком забывать, находить удовольствие в быту. Раз уж ты нынче к нам в гости примчался, дам себе отдых от нового телескопа. Да и стемнеет уж скоро.
– Что ж, отчего бы не сыграть?
Тихон нравились беседы с этими людьми, причем с Глафирой даже больше, чем с ее ученым братом. Если Акинфий тяготел к монументальным обобщения, то девушка находила особое удовольствие в противоречии ему со стороны житейской. Или, вернее, общественной: даст ли какое изобретение или знание пользу российским людям и государству, или нет? Ежели нет, то и думать об том не след – таково было ее крепкое убеждение.