Дело Уичерли
Шрифт:
«Бескорыстной любви не бывает».
«Бывает».
«Нет, не бывает, — настаивал на своем Тревор. — Прекрасно знаешь, что тебя я люблю больше всех на свете».
«Да, если не считать работы, будь она проклята, доходов, дома, лошадей, да и селедки-жены тоже. Еще бы — всю ведь жизнь вместе прожили!»
«Не твое дело».
«Только и слышишь: дело, дело. — Женщина горько рассмеялась. — Больно деловой ты у меня, Карлик. И рыбку хочешь съесть, и костью не подавиться».
«Оставь свои шуточки. Не забудь, я всего добился своим трудом и терять того, что у меня есть, не намерен».
«Даже если ради этого придется расстаться со мной?»
«С чего ты взяла, что я собираюсь с тобой расстаться? Ладно, хватит препираться, крошка. Давай-ка лучше подумаем, как нам быть».
«Нашел время думать!»
«Другого времени у нас нет».
«И не будет. — Женщина помолчала, а потом добавила: — Вот бы они вместе куда-нибудь полетели, а самолет разбился!»
«Гомер и Элен — не из тех, кто разбивается в самолете. Они еще нас с тобой переживут».
«Это верно, Карлик. Знаешь, уж лучше бы мы с тобой вообще не встречались. Когда тебя нет, я ужасно без тебя скучаю, а потом, когда ты наконец приезжаешь, только и разговоров что о делах, деньгах, проблемах».
«Сегодняшняя встреча с Фебой — это не только моя проблема».
«А чья же?»
«Наша общая. Неужели непонятно: сегодня вечером Феба видела нас с тобой при компрометирующих обстоятельствах».
«Ну и пусть. Мне не впервой».
«Ты удивительно легкомысленна, — рассердился он. — В любой момент все может раскрыться».
«И пусть раскрывается».
«Нет, не пусть! — огрызнулся Тревор. — Все должно оставаться в тайне».
«Почему, собственно?»
«А потому, что в этом заинтересованы мы все. И Феба, кстати, тоже».
«Ладно, я поговорю с ней».
«Что ж ты ей скажешь?»
«Пусть узнает правду. Если я скажу Фебе, что ты — ее отец, она голову потеряет».
«Сказать ей, что она незаконнорожденная?!»
«А что ж тут такого? Она же плод нашей любви — что может быть законнее? Теперь она уже взрослая, сама все понимает и должна знать, кто ее отец».
«Ни в коем случае. Если Феба об этом узнает, если хоть кто-то об этом узнает, вся история вылезет наружу».
«Ну и что?»
«Это исключено. Я не за тем двадцать лет жил двойной жизнью, лгал, скрывал свои чувства, чтобы стать теперь предметом гадких сплетен».
«Ты просто хочешь, чтобы ей по наследству достались деньги Гомера».
«Естественно, я хочу, чтобы моя дочь была обеспечена. Что ж тут удивительного?»
«Только о деньгах и думаешь. Неужели ты до сих пор не уяснил себе, что деньги — не самое главное в жизни?»
«Ты так говоришь, потому что сама никогда не нуждалась».
«Неправда, я, как и ты, не родилась богатой. Впрочем, Феба станет наследницей Гомера независимо от того, раскрою я ей тайну ее рождения или нет».
«Ошибаешься. Ты не знаешь Фебу».
«Как же я могу не знать собственную дочь?»
«Она не только твоя дочь, но и моя. В каком-то отношении я знаю ее даже лучше, чем ты. Она ведь на ложь неспособна...»
«И поэтому ты хочешь, чтобы мы продолжали врать за нее?»
«Я хочу одного: чтобы вся эта история осталась в тайне. Я понимаю, если раскроется правда, ты рассчитываешь получить развод. Ерунда! Чем меньше правды, тем лучше!» — с болью в голосе воскликнул Тревор.
«Ладно, Карлик, не накручивай себя. Я ничего ей не расскажу. Пусть все будет по-старому. А теперь давай подумаем о чем-нибудь более приятном. Хорошо? — Последовала пауза. — Подумай обо мне».
«О тебе я думаю всегда».
«То-то же. И ты правда меня любишь? Скажи, что любишь».
«Люблю безумно», — сказал Тревор, довольно, впрочем, равнодушным голосом.
«Покажи, Карлик, как ты меня любишь».
Кровать скрипнула. Салли Мерримен нагнулась и выключила магнитофон. Глаза у нее горели.
— Вот, собственно, и все. Скажи, кто это такие?
— Немолодые Паоло и Франческа [15] .
— Паоло и Франческа? Смотри-ка, а говорят без акцента, не скажешь, что иностранцы.
15
Любовная пара, персонажи из «Божественной комедии» Данте.
Я промолчал.
— Это Карлик Бена убил?
— Не знаю.
— Ты же сам сказал, что послушаешь пленку и скажешь, кто убил Бена!
— Я сказал?
— Ты мне мозги не пудри. Наверняка знаешь, кто эти люди.
— Может, и знаю, но тебе не скажу. Одного из них уже нет в живых, другой, возможно, тоже умер.
— Кого нет в живых?
— Женщины.
Глаза Салли потемнели.
— А голос такой живой.
— Зато лицо — мертвей не бывает.
Эти слова она почему-то восприняла как угрозу.
— Я смотрю, все кругом умирают.
Я поднял голову и через ее плечо посмотрел на наши отражения в стеклянной двери: комната погружена во мрак, лица расплываются при слабом свете лампы.
— Рано или поздно, — отозвался я.
— Сколько ей было лет?
— Тридцать девять или сорок.
— Отчего она умерла?
— От жизни.
— Шутишь?
— Какие там шутки.
Салли некоторое время сидела молча, затем встала и потянулась, под платьем обозначились тугие груди.
— Действительно, какие уж тут шутки. Если вся история всплыла, я ей не завидую. Слушай, может, выпьем? У меня на кухне осталось немного джина.
Магнитофонная запись явно ее возбудила — во всяком случае, она очень похорошела: огромные подведенные глаза лихорадочно сверкали в темноте. Вероятно, она была бы не прочь получить с меня «натурой».
— Благодарю. Мне пора.
— Но мы ведь еще не договорились о цене. Я думала, посидим за бутылочкой, поговорим по душам...
— О какой еще цене?
— За пленку. Ты же мне обещал за нее заплатить.
— А, вспомнил.
Я встал, достал бумажник и пересчитал его содержимое: двести девяносто восемь долларов. Потом вынул двести пятьдесят и вручил ей: