Демидовы
Шрифт:
— Без закону не пойду на грех. Не пойду!
— Экось крапива какая. Погоди ж ты! — прикрикнул Никита.
Он пригрозил ей:
— А ежели засеку?
— Ну и секи!
Демидов позеленел, схватил прислужницу за платье, рванул; девушка стояла на своем:
— Не пойду!
— Не баба, а черт! Ишь ты! — Никите вдруг понравилось такое упорство, но отступать было поздно; хоть служанка и крепко по нраву пришлась, а высечь надо за упрямство.
На грозный хозяйский зов прибежали послушные холуи и стащили непокорную в допросную. На скамье под розгой девка не сдалась, кричала:
— Секи, пес! Без закону не пойду.
Горемычную отстегали крепко. Пересиливая боль, она еле поднялась. Никита улыбнулся:
— Кобылка с волком тягалась, только хвост да грива у ней осталась!
Избитая глянула на хозяина с ненавистью. Демидов закусил губы, заложил руки за спину и покачал головой:
— Ишь ты упрямица.
До полуночи в хозяйских хоромах светились яркие огни. Демидов погнал нарочного за попом.
Барские посланцы выволокли седенького худущего попика из постели и в одной исподней рубахе и в портках представили хозяину.
— Ты вот что, поп, — повел злым взглядом Никита. — Приготовься разом венчать и отпевать. Ризы!
Попика облачили и повели в большую горницу. Шел он ни жив ни мертв…
Днем на шахте в мокрой дудке обвалом придавило безродного рудокопщика. Бездыханное тело извлекли из-под каменных глыб и бросили под навес, прикрыв из жалости соломой. По указу хозяина мертвеца доставили в хоромы, усадили в кресло. Мертвец почернел; нос заострился; сладковатый тошнотворный душок мертвечины наполнял горницу.
Ввели служанку; она увидела мертвеца и задрожала вся. Демидов без парика сидел посреди горницы.
— Ну, поп, венчай девку с горщиком.
— Батюшка! — Поповская бородка задрожала, глаза заюлили; поп брякнулся в ноги Демидову.
Злые глаза Никиты потемнели, пригрозил:
— Венчай, поп, девку с горщиком — сто целковых. Откажешься — в плети! Ну-кось!
Голос у попа от страха дрожал. Девицу поставили рядом с креслом. Щука затеплил восковые свечи: одну сунул в распухшую руку покойника, другую — девке.
— Как звать-то? — спросил попик, не глядя на служанку.
Она молчала.
— Ты что же? — толкнул ее в спину Щука. — Зовут ее Аксинья, а этого, — ткнул в спину покойника, — Роман! Запомни, батя…
Над девкой и мертвецом холопы держали венцы, а у самих от страха дрожали поджилки…
За окном занимался синий рассвет, служанку повенчали с мертвецом.
— Погоди, еще не все! — Щука сгреб мертвеца за шиворот, оттащил в угол. — Теперь отпевай. Экое горе, от радости молодожен в одночасье отошел!
Поп стал снимать епитрахиль.
— Отпевай, слышь, что ли, батя?
Демидов насупился, глянул на попа. Седенький попик засуетился, снова надел епитрахиль и задребезжал и а пуган но:
— Упокой, господи, душу раба твоего…
Покойника наскоро отпели и унесли в подклеть.
— Ну вот и все! В контору заходи, батя. Вот ты, Аксинья, и мужняя жена.
Рассвело. По улице загомонил народ. Никита Никитич глянул в окно, на сизый свет, поежился.
— Поди-ка теперь стели постель, — приказал он Аксинье…
Солнце шло к полудню, когда Щука тихонько подошел к хозяйской горнице и стал прислушиваться. За дверью стояла тишина. Никита густо покашливал.
Довольный Щука подумал: «Сошло все по-доброму… Кхи, кхи», — холоп, прикрывая волосатой ладошкой рот, заперхал.
— Ну, кто там? Какой леший? — злым голосом спросил из-за двери Никита Никитич.
По голосу холоп догадался, что хозяин не в себе. Щука распахнул дверь. В кресле одиноко сидел Демидов; приказчик повел носом: «Как там девка? Чать, прохлаждается, холопка, на барской постельке».
У холопа от изумления раскрылся рот; ему не хватало воздуха. Горница была пуста, посреди пола валялся хозяйский парик. Только тут заметил приказчик: обрюзглое лицо хозяина исцарапано, под глазом синеет добрая метина. Горный ветер барабанил рамами раскрытого окна. Щука со страхом смотрел в глаза хозяину.
Демидов сердито засопел, молча отвернулся, чтобы не видеть лица своего заплечного.
— Сбежала, подлюга! — вскипел Щука и сжал кулаки.
В тот же вечер по указу Никиты Никитича холоп Щука пошел к домне. Гордей, увидя варнака, потемнел, насупил брови. Домна жарко пылала ровным пламенем, освещая закоптелый навес.
Щука подошел вплотную к Гордею, тронул за плечо:
— Где Аксинья? Айда со мной!
Работный сгреб с плеча холопскую руку, отбросил:
— Уйди, сейчас буду пускать лаву!
Он сумрачно повернулся и пошел наверх к жерлу. Щука не отставал и шел следом:
— Слышь, что ли?
Из пасти домны летели искры. Печь тяжко, прерывисто клокотала.
— Ну что? Аль не видишь, голова? Чего лезешь?
Гордей, расставив ноги, угрюмо смотрел в жерло домны. Щука опять тронул его за плечо, скрипнул зубами:
— Идем!
— Уходи подале от греха, уходи! — быстро блеснул глазами Гордей.
Щука глянул в лицо работного и ужаснулся: оно было неузнаваемо. С глазами, наполненными ненавистью, доменщик, как завороженный, медленно надвигался на Щуку. Подпаленная борода Гордея багровела в отсветах пламени. Сухими, потрескавшимися губами он шептал что-то…
Щука понял все и стал пятиться:
— Ты что же это, а? Ты что ж это?
— Уйди, Христа ради! — доменщик взмахнул руками, схватил Щуку.