Чтение онлайн

– Ну, – сказал Гардиман, – что же?

– То дело? – сказал Феликс вопросительно.

– Какое дело?

– Вы знаете. Можно до будущей недели?

– До будущей недели нельзя.

– Можно до завтра?

– Да.

– В какое время?

– Между двенадцатью и часом пополудни.

– Между двенадцатью и часом, – повторил Феликс.

Он опять взглянул на Гардимана и взялся за шляпу.

– Передайте мои извинения тетушке, – сказал он. – Вы можете сами представиться ей. Я не могу больше ждать.

Он вышел из комнаты, с избытком отплатив Гардиману за его равнодушную презрительность тою же монетой на прощанье.

Оставшись один, Гардиман взял стул и взглянул на дверь, которая вела в будуар. Управляющий постучался в эту дверь и исчез за нею, но не являлся назад. «Как долго еще гостю леди Лидиард придется оставаться незамеченным в ее доме?»

Пока этот вопрос складывался в его уме, дверь будуара отворилась. В первый раз в жизни самообладание оставило мистера Гардимана. Он вскочил на ноги, как всякий обыкновенный смертный, пораженный совершенною неожиданностью.

Вместо мистера Муди, вместо леди Лидиард, в отворенных дверях показалась смущенная молодая девушка, появление коей заставило сильнее забиться сердце Гардимана, когда взгляд его остановился на ней. Была ли особа, которая при первом взгляде повергла его в смущение, лицом особенно значительным? Ничего подобного не было. Это была Изабелла по фамилии Миллер. Даже в имени ее не было ничего особенного. Просто Изабелла Миллер. Могла ли она иметь право на отличие по своей наружности?

Ответить на этот вопрос нелегко. Женщины (дадим прежде слово худшим судьям) давно уже нашли, что ей не достает того изящества фигуры, которое обусловливается тонкостью талии и длиной рук и ног. Мужчины (лучше понимавшие в этом) смотрели на ее фигуру со своей точки зрения, и, находя ее необыкновенно миловидною, не желали ничего большего. Может быть, светлый цвет ее лица или сильный блеск глаз (так думали женщины) ослеплял мужчин и делал их неспособными различать ее недостатки. Но в ней были и несомненно привлекательные черты, которых не отрицали самые строгие критики. Улыбка ее, появляясь на губах, мгновенно разливалась по всему лицу. Очаровательная атмосфера здоровья, свежести и добродушия, казалось, окружала ее, куда бы она ни шла и что бы она ни делала. Наконец ее темно-русые волосы низко спускались на широкий белый лоб и были прикрыты маленьким белым кружевным чепцом с темно-лиловыми лентами. Прямой воротничок и манжетки окружали ее нежную круглую шею и полные руки с ямочками. Мериносовое платье, покрывавшее, но не скрывавшее очаровательных линий ее бюста, было одного цвета с лентами и было украшено белым кисейным фартуком, кокетливо собранным складочками около карманов – подарок леди Лидиард. Краснея и улыбаясь, она затворила за собою дверь, и, застенчиво приблизясь к незнакомцу, сказала своим тихим ясным голоском:

– Позвольте узнать, сэр, вы – мистер Гардиман?

Обычная важность знаменитого коннозаводчика оставила его при первых ее словах. Он улыбнулся, отвечая утвердительно, что он мистер Гардиман, улыбнулся, подавая ей стул.

– Нет, благодарю вас, сэр, сказала она с легким грациозным наклонением головы. – Меня послали сюда только затем, чтобы передать вам извинение миледи. Она посадила собаку в теплую ванну и не может оставить ее. Мистер Муди не мог прийти вместо миледи, потому что я была очень испугана и не могла ничем помочь, так что ему пришлось держать собаку. Мы бы очень желали, сэр, знать, полезна ли ей теплая ванна. Пожалуйста, войдите в комнату и объясните нам.

Она направилась обратно к двери. Гардиман, естественно, не спешил следовать за ней. Когда человек очарован прелестью молодости и красоты, понятно, что он не станет спешить перенести свое внимание на больное животное в ванне. Гардиман воспользовался первым представившимся ему предлогом, чтоб удержать ее в гостиной.

– Мне кажется, что я буду в состоянии скорее помочь вам, – сказал он, – если вы прежде расскажете мне кое-что о собаке.

Даже его манера говорить несколько изменилась. Спокойный, сухой, монотонный голос, каким он говорил обыкновенно, несколько оживился под влиянием настоящего возбуждения. Что касается Изабеллы, то, будучи слишком озабочена состоянием Томми, она и не подозревала, что становится жертвой стратагемы [3] . Она отошла от двери и вернулась к Гардиману. Во взгляде ее выражалось нетерпеливое желание узнать, что он скажет.

– Что я могу рассказать вам, сэр? – наивно спросила она.

Гардиман безжалостно воспользовался представившимся ему случаем.

– Можете вы сказать мне, какой породы эта собака?

– Да.

– Сколько ей лет?

– Да.

– Как ее зовут? Какой у нее нрав? Чем она больна? Какие болезни бывали у ее матери и отца? Как…

Голова Изабеллы начинала кружиться.

– Не все сразу, сэр! – прервала она его с умоляющим жестом. – Собака спит на моей постели, и так беспокоила меня, что я дурно провела ночь, боюсь, что от этого я сегодня очень глупа. Ее зовут Томми. Нам приходится так звать ее, потому что она не откликается ни на какое другое имя, кроме того, каким ее звали, когда миледи купила ее. Но мы пишем его с i – e в конце, в отличие от обыкновенного имени на y. Мне очень жаль, сэр, что я забыла, что еще вам нужно знать. Пожалуйста, войдите и миледи все вам расскажет.

Она попыталась вернуться к дверям будуара. Гардиман наслаждаясь видом красивого подвижного личика, которое смотрело на него с таким невинным доверием к его авторитету, вернул ее от дверей единственным средством, бывшим в его распоряжении. Он возвратился к расспросам о Томми.

– Пожалуйста, подождите минутку. Скажите мне, какой породы собака?

Изабелла снова вернулась. Описывать Томми было ее любимым делом.

– Это самая красивая собака в свете! – начала девушка и глаза ее заблистали нежностью. – У нее самая прекрасная курчавая белая шерсть с двумя светло-коричневыми пятнами на спине и такие милые черные глаза! Ее называют шотландским терьером. Когда она здорова, аппетит у нее поистине изумительный, она ест решительно все, сэр, начиная с pat'e de foie gras [4] и кончая картофелем. Но вы, может быть, не поверите, что у нее есть и враги. Люди, которые не хотят простить ей, что она иногда кусается (есть же на свете такие дурные характеры!), называют ее чудовищем. Не правда ли, как стыдно! Но войдите, пожалуйста, и посмотрите на нее, сэр, миледи, вероятно, уж наскучило ждать, – за этими словами последовало новое путешествие к двери, встретившее новое препятствие.

– Постойте минутку! Вы должны сказать мне, какой у нее нрав, иначе я ничего не могу сделать.

Изабелла опять вернулась, чувствуя, что на этот раз дело серьезно. Важный вид ее был еще очаровательнее ее веселости. Когда она подняла свое лицо с широко открытыми серьезными глазами, выражавшими сознание ответственности, Гардиман отдал бы любую лошадь из своих конюшен, только бы иметь право взять ее на руки и расцеловать.

– У Томми ангельский нрав с людьми, которых он любит, – сказала она. – Если он кусается, то это обыкновенно значит, что ему не нравятся чужие. Он любит миледи, любит мистера Муди, любит меня. Теперь точно все. Пожалуйте сюда, сэр, мне кажется, я слышу, что миледи зовет меня.

– Нет, – сказал Гардиман со своим непреодолимым упрямством. – Никто вас не звал. Так каков нрав у собаки? Пойдет она ко всякому чужому? Каких людей она обыкновенно кусает?

Красивый ротик Изабеллы начал складываться в улыбку. Последний неразумный вопрос Гардимана начинал открывать ей истину. Но все-таки участь Томми была в руках этого странного джентльмена, она считала своею обязанностью помнить это. Кроме того, Изабелле не каждый день случалось очаровывать знаменитого человека, к тому же красивого и прекрасно одетого. Она рискнула потерять еще минутку-другую и вернулась к воспоминаниям о Томми.

– Я должна вам признаться, сэр, что он ведет себя несколько неблагодарно, даже с теми из чужих, кто хочет ему помочь. Когда он выбегает на улицу (что случается довольно часто), он садится на тротуаре и воет, пока не соберет вокруг себя кучку сострадательных людей. Когда кто-нибудь пытается прочитать на ошейнике его имя и адрес, он бросается на них. Слуги обыкновенно находят его и приносят домой, тогда он возвращается к дверям и бросается на слуг. Но я думаю, что это он шутит. Посмотрели бы вы на него за обедом, как он сидит на своем кресле, ждет, чтоб ему подавали, положив передние лапки на край стола, – как руки джентльмена на публичном обеде, когда он говорит спич. Но теперь, – воскликнула Изабелла, прерывая себя со слезами на глазах, – я так говорю о нем, а он так ужасно болен! Одни говорят, что у него бронхит, другие – боль в печени. Вчера еще я выпустила его на улицу немножко освежиться, и он остановился на тротуаре и был сам не свой. В первый раз в жизни он не бросился ни на кого из прохожих и бедняжка не имел даже охоты пойти понюхать фонарный столб!