Чтение онлайн

В последнем бюллетене, выпущенном в Москве, Наполеон провозгласил:

«Великая армия, разбив русских, идет на Вильну!»

Это было, конечно, самой беззастенчивой ложью, рассчитанной разве лишь на легковерную Европу. Сами же французы к высокопарным сообщениям своего императора давно относились либо с полнейшим равнодушием, либо с улыбкой. О каком-нибудь заведомом обманщике и фантазере обычно говорили: «Врет, как бюллетень!»

Наполеон возвел официальную ложь в ранг державной политики — и внутренней и внешней. Торжественно твердя о мире, о самозащите, о сохранении европейского спокойствия и безопасности, он вел нескончаемые разбойничьи войны. Подавляя силой оружия голодные бунты в когда-то богатых и сытых французских провинциях, витийствовал о новой эпохе всеобщего благоденствия и процветания. Чем хуже шли дела в изнуренной нескончаемыми рекрутскими наборами империи, тем жизнерадостнее и громче были официальные сообщения. Нация тупела от безудержного пустопорожнего оптимизма. Объявив себя народным монархом, Бонапарт всегда помнил, что лучший метод борьбы с демократией — демагогия.

Вдохновенно обманывая собственный народ, он не прочь был высокозвучную ложь перенести и на народ русский. Сидя на досуге в догорающей Москве, Наполеон приказал составить прокламацию об освобождении российских крестьян от крепостной зависимости. Жест этот тоже, конечно, был чистейшей воды лицемерием. Стать избавителем мужиков, дружно поднявшихся с вилами и топорами в захваченных губерниях против его войск, он и не собирался...

Убедившись в сокрушении своих главных честолюбивых надежд и воочию видя, что армия его с каждым днем пребывания в русской покинутой столице, увлекшись грабежами, все более превращается в разбойничью орду, Наполеон сделал несколько попыток к заключению мира, которые остались безуспешными. После этого ему ничего не оставалось, как покинуть Москву и двинуться с изрядно поредевшими корпусами восвояси, что он и предпринял 7 октября. Осуществление крайнего масонского предначертания — окончательного уничтожения Москвы, и без того жестоко пострадавшей от пожаров, — он поручил маршалу Мортье, обладавшему высокими градусами посвящения в иерархии «вольных каменщиков». Оставленный в старой русской столице с десятитысячным отрядом, этот варвар с маршальским жезлом и титулом герцога Тревизского должен был взорвать Кремль с его древними башнями, палатами и храмами, церковь Василия Блаженного, злобно называемую Бонапартом «многоглавой мечетью», и другие московские святыни. Впрочем, исполнить приказ он был обязан после того, как император с армией отойдет на почтительное расстояние...

Выйдя из Москвы через Калужскую заставу, все еще внушительная, более чем стотысячная армада Наполеона устремилась вперед, нацеливаясь проложить свой путь через богатые, покуда не затронутые войной южные русские провинции. Двигалась она неторопливо и тяжело, до предела отягощенная награбленным добром, которое везли в нескончаемых обозах и терпеливо влачили на себе.

Весть об оставлении Бонапартом Москвы Денис Давыдов узнал лишь 16 октября, поутру, от пленных, захваченных возле сел Козельска и Крутого. С какой целью двинулась французская армия во главе с императором и какое держит направление, разузнать от них толком не удалось.

Вслед за этим появившиеся со стороны Вязьмы крупные неприятельские силы начали уверенно и нагло теснить партизанские пикеты. Давыдов с отрядом вынужден был отступить с намерением держаться вблизи юхновской дороги, по которой осуществлялась его связь с главною квартирой.

Утром 20 октября обстановка наконец более-менее прояснилась.

Давыдов с удовлетворением читал только что полученное уведомление дежурного генерала:

Глаза Дениса разгорелись от добрых вестей. Он отлично понимал, сколь важна и знаменательна для армии и для всей России победа, одержанная при Малоярославце. Эта виктория наглухо закрыла Бонапарту путь в южные богатые области и поворотила его на старую, до конца разоренную им самим же Смоленскую дорогу, где ему, судя по всему, придется ох как худо!..

На радостях Денис сразу же предпринял ночной поиск к Смоленской дороге. Выступив около полуночи, партизаны за два часа перед рассветом были уже у места. Все пространство большака оказалось запруженным неприятельскими фурами, телегами, каретами, артиллерийскими палубами, среди которых в полном хаосе двигались конные и пешие, обремененные тяжелой поклажей и готовые скорее расстаться с жизнью, чем с наворованным добром.

С криками «ура!» и пальбою казаки и гусары ударили в эти хищные вражеские толпы. Началась сопровождаемая великой паникой неистовая сеча. В ход пошли сабли, пики, пистолеты. То тут, то там с яркими красноватыми вспышками и громовым грохотом рвались подожженные ящики с пушечными припасами, что еще более усиливало смятение французов.

Разгром продолжался до той поры, пока на дороге не появились густые, уходящие в туманную даль ряды неприятельской кавалерии. За ними размеренно и твердо, высоко вскинув над собою красные, как цветущие маки, султаны и вороненые штыки, шла старая гвардия Наполеона, посреди которой, как обычно во время похода, двигался и сам французский император.

Прервав побоище, партизаны отхлынули от большака под хмурую сень сырого ольшаника. Отсюда, из-за переплетения темных наволглых ветвей, Давыдов отчетливо видел и заляпанный грязью тяжелый дормез Бонапарта, запряженный шестернею лоснящихся от дородства лошадей, с восседающими на козлах мамелюками в коротких красных поддевках и белых чалмах. Видел и мелькнувшее в окне, показавшееся ему серовато-бледным и отечным лицо Наполеона в низко посаженной на лоб столь знакомой маленькой темно-серой шляпе.

К удивлению Дениса, преследовать его отряд французы не кинулись. Несколько кавалерийских эскадронов, выехав в сторону, начали было строиться в боевой порядок, но потом почему-то вдруг оставили свою затею и влились в колонны отступающих войск. Давыдов после этого осмелел и, в свою очередь, решил не отставать от французов и лихими наскоками тревожить неприятеля перед взором самого Наполеона.

Ночью на привале при зыбком свете костров, которые раскладывали теперь впервые без опасения перед врагом, он сделает в своем походном дневнике отрывистую, короткую, но весьма примечательную и памятную для себя запись:

«...Во время сего перехода я успел, задирая и отражая неприятельскую кавалерию, взять в плен с бою сто восемьдесят человек и двух офицеров идо самого вечера конвоевал императора французов и протектора Рейнского союза с приличной почестью».

На следующее утро, отвернув от большой дороги снамерением сократить себе путь и выйти в другом, неожиданном для неприятеля месте, Давыдов с отрядом переправился через речку Осму и двинул на Славково. И здесь вдруг встретился опять со старой гвардией. Не мешкая, завязал драку. Французы открыли ружейный огонь и даже начали пальбу по партизанам из пушек. Зашевелилась и неприятельская кавалерия. Перепалка длилась целый день, то нарастая, то несколько примолкая. Видимого успеха вроде бы не было. И Денис посчитал даже, что день этот пропал для него чуть ли не впустую. Однако вскоре ему удастся случайно перехватить одного из курьеров, посланных начальником штаба Бертье к корпусным командирам. Из французского циркуляра за его подписью Денис узнает, что Наполеон с главными силами своей армии готовился в этот день внезапно ударить по русским войскам. Появление давыдовского отряда спутало Бонапарту все карты. Он отменил контрнаступление, которое могло обернуться для главных наступающих сил немалыми потерями.