Чтение онлайн

На следующее утро после своего приезда он объявил нам, что послеобеденная проповедь будет посвящена шестой заповеди Господней. Эта проповедь будет одной из самых важных, и прочитает он её только для очень ограниченного числа воспитанниц. Сестра Маргарет не хотела, чтобы монахини имели возможность войти в часовню во время проповеди, так как священник должен был весьма откровенно говорить о мужчинах, сексе и тому подобных вещах. Монахини вряд ли позволили себе войти в часовню через главный вход, но кто-нибудь из них мог случайно или не случайно попасть на верхние хоры. Чтобы предотвратить возможность этого, сестра Маргарет написала объявление: «Не входить – идет лекция», и попросила меня приколоть его на двери, ведущей на хоры. Она выбрала меня потому, что мои туфли были на резиновой подошве, и я бы не топала по лестнице. Поднимаясь по дубовым ступеням наверх, я немного волновалась и сгорала от любопытства. В первый раз за всё время пребывания в монастыре я была наверху, где находились кельи монахинь; я совершенно не представляла себе, на какую дверь я должна приколоть объявление. Ступени были тщательно натёрты воском, а на крашенной белой краской стене висели большие картины. Они изображали воскресение Христа из мёртвых, Тайную вечерю, на круглой цветной картине было изображение Мадонны с младенцем Иисусом. Я надеялась, что по крайней мере мне удастся заглянуть в кельи монахинь, и я смогу рассказать об этом Бэйбе и остальным. Нам всем до смерти хотелось знать, что из себя представляют кельи. От старших воспитанниц до нас доходили слухи, что монахини спят на голых досках, а кое-кто уверял, что они спят в гробах. На первой лестничной площадке я остановилась передохнуть, а заодно погрузила пальцы в чашу со святой водой, выступавшую из стены рядом с окном.

Переведя дыхание, я поднялась ещё на один лестничный марш и увидела по правую руку от себя деревянную дверь. Я решила, что это и есть та самая дверь. Четырьмя новыми кнопками я приколола объявление в центре двери, а потом отошла на пару шагов и полюбовалась своей работой. Объявление было написано очень чётко, все буквы ясно читались. Слева от меня был длинный узкий коридор с рядом дверей по одной стороне, и хотя я догадалась, что они ведут в кельи, я не посмела подойти к одной из них и заглянуть в замочную скважину. Я поспешила вернуться в часовню и была там как раз к началу проповеди.

Когда проповедь закончилась, я выскользнула из часовни и поспешила по лестнице наверх, чтобы снять объявление. Там меня уже поджидала сестра Маргарет. Она вся дымилась от негодования.

– Ты считаешь, что это смешно? – спросила она. Она открыла дверь и жестом предложила мне заглянуть внутрь. За дверью оказался туалет. Я не смогла сдержать улыбку.

– Извините меня, сестра, – сказала я.

– Ты настоящее порождение дьявола, – сказала она. Её глаза сверлили меня, она была так зла на меня, что, когда она говорила, из её рта вылетели несколько капелек слюны и попали мне в лицо.

– Извините меня, сестра, – повторила я.

Я представила себе на минуту, что монахини весь вечер не могли попасть в туалет, и чем больше думала об этом, тем веселее мне становилось. Но я боялась сестры Маргарет и тряслась как осиновый лист.

– Ты оскорбила своих сестёр по вере и опозорила имя нашей школы, – изрекла она.

– Это всего лишь случайность, – кротко ответствовала я.

– Ты простоишь на коленях три часа перед статуей Пресвятой Девы в часовне, а потом принесёшь извинения нашей настоятельнице.

После того как я простояла три часа в часовне и извинилась перед настоятельницей монастыря, я спускалась по лестнице, вытирая слезы рукой, когда меня окликнула Бэйба. У неё в руке был листок бумаги, на котором было написано: «У меня есть план, как нам добиться исключения».

Предполагалось, что в качестве отрешения от всего мирского мы все храним молчание, так что нам надо было уединиться, чтобы всё обсудить. Я пошла за ней по переходу к нашей школе, а потом мы поднялись по боковой лестнице в один из наших туалетов.

Зная, что мы не можем здесь долго задерживаться, она сразу же выпалила:

– Мы оставим в часовне мерзкую записку, как будто она выпала из одного из наших молитвенников.

Она при этом тряслась всем телом.

– О, Боже, это невозможно, – сказала я.

Меня тоже трясло – после общения с настоятельницей. Эта сцена всё ещё стояла у меня перед глазами. Как я постучалась в дверь и вошла в большую холодную залу. Настоятельница сидела на возвышении, читая официальные бумаги. Она опустила свои очки на кончик носа и вонзила в меня взгляд холодных, синих, пронизывающих глаз.

– Так это ты и есть то гнилое яблоко? – сказала она. Её голос был негромок, но чрезвычайно язвителен.

– Извините меня, сестра, – сказала я. Мне надо было обращаться к ней «Матушка», но я была в таком состоянии, что всё перепутала.

– Извините меня, матушка, – повторила я.

– Ты в самом деле раскаиваешься? – спросила она. Вопрос этот разнесся по всему пространству холодной залы, его, казалось, повторили и высокий сводчатый потолок, и старинные часы с маятником, и все вещи в комнате повторяли его, пока я не превратилась в камень, Зала была совершенно безжизненная, похоже было, что никто никогда не выпил ни чашки чая за большим овальным столом на толстых мощных ножках. Я ждала, когда же начнётся настоящий разговор, но она не произнесла больше ни слова, и тогда я поняла, что наше объяснение окончено. Я смущенно направилась к выходу и, тихонько закрывая за собой дверь, увидела, что она смотрит мне вслед.

– Это невозможно, – сказала я Бэйбе. – Подумай только, что сразу начнётся.

Всё, чего я хотела, было, чтобы меня оставили в покое.

– И что там будет такого написано? – спросила я.

– Вот что.

Она тихонько прошептала это мне на ухо. Даже она была немного смущена, чтобы произнести такие слова вслух.

– О, Боже! – Я зажала ладошкой рот, чтобы даже случайно не повторить их.

– Никакого «О, Боже» не будет. Три или четыре дня будет сущий ад, а потом нас выгонят. И мы получим свободу.

– Нас просто убьют.

– Не убьют. Марта не будет против, твой предок просто напьётся, а мой побегает по стенкам и успокоится.

Она достала из кармана перьевую авторучку и хорошенькую картинку на библейскую тему. Она изображала Пресвятую Деву, спускающуюся с облаков в развевающейся голубой мантии.

– Пиши ты, – сказала я.

– Но здесь должны быть оба наших имени, – сказала она, наклоняясь. Потом она написала приготовленную фразу печатными буквами, положив картинку на сиденье унитаза. Я была тогда в ужасе от этих слов и продолжаю стыдиться их. Я не хотела бы, чтобы кому-нибудь эти слова попались на глаза. Тем не менее мы обе подписались под ними.

Хотя я закрыла глаза и изо всех сил старалась не повторять эти слова, отвратительная фраза продолжала звучать в моих ушах, и мне было стыдно перед сестрой Мэри, которую я больше всего любила. Потому что то, что мы написали, было про неё и отца Тома.

Отец Том был капелланом, а сестра Мэри – монахиней, которой было поручено убирать алтарь и служить мессу. Она была хорошенькой розовощёкой монахиней, с неисчезающей улыбкой на устах, словно она знала какой-то секрет в жизни, которого не знали все окружающие. Улыбкой не самодовольной, но восторженной. Пока Бэйба писала, дверная ручка повернулась, нажатая снаружи. Два или три раза, каждый раз всё более нетерпеливо.