Чтение онлайн

Боже, я вспоминаю... как давно это было...

А потом... В моих штанах распрямляется пружина, и приходится согнуться, как танцору перед последним танцем, чтобы скрыть предательскую выпуклость.

– Вам далеко? На тротуаре так скользко...

– Нет, мне бы только дойти до подъезда.
– Девица кивает на ближайшую дверь.

– Я помогу подняться по ступенькам, - улыбаюсь я и беру се за руку.

– Большое спасибо, вы очень добры, - говорит она, когда мы доходим до двери.

– Не за что. Вы уверены, что сможете идти по лестнице? Я хочу, чтобы она сказала «нет», хочу, чтобы пригласила

меня подняться вместе с ней, предложила кофе. К черту старикашку Гаса с его сморщенной рожей и дурацким масонским дерьмом, пойдем со мной, обними меня, как когда-то... ...Хрен там. Времена теперь другие.

– Спасибо, все хорошо. Честно. Еще раз спасибо. Она улыбается.

– Ну что ж...

Это не она. Это и не могла быть она. Но мне так хотелось, чтобы это была она. Ха!

Чушь! Дерьмо собачье! Чего мне хотелось, так это опрокинуть еще пинту пива!

– Пошли, Гас, нам пора. Хватит и того, что мы помогаем всяким недоумкам в рабочее время.

Я вваливаюсь в такси.

– Ты в порядке, Брюс? Чем-то расстроен? Гас садится рядом и заглядывает мне в глаза.

– Буду в порядке, когда мы доберемся туда, где должны быть. Эдинбургский масонский клуб, - кричу я водиле.
– Гони на Шрабхилл. Рядом с автопарком.

Мы молча мчимся по обледенелым улицам.

Ребята в клубе тужатся показать, какой у них сегодня великий день. День посвящения. Новобранцы заметно нервничают, как и положено. Парочка юнцов из полиции, других я не знаю.

Чувствую себя хреново - как-никак целый день не ел, - поэтому решаю немного переждать, пока закончится вся эта нудная хрень, а уж потом подзаряжусь, когда начнется главное.

(есть, есть, я ем. есть. есть. есть я ем. Ем через кожу и удерживаюсь челюстями, Медленно очень медленно я поглощаю окружающую меня материю. Перевариваю и вывожу экскременты через свое тело. Я должен есть, чтобы двигаться, поглощать, чтобы жить, есть, чтобы расти. Я чувствую, как расту. Есть. Есть. Есть. Есть. есть есть есть это поглощение, все это пережевывание, оно служит доказательством моего существования. Оно, а не мысли. Это единственный способ интерактивной связи с окружающей средой Моя проблема в том, что я слишком простая биологическая структура, не имеющая механизма трансференции всех моих великих и благородных мыслей в дела. О, да, я могу воспринимать свое тело как простую структуру: ввод, переработка, вывод. Есть, переваривать и испражняться. Прямо через кожу. Все просто но я знаю наверняка, что сложность моей души даже не начала приближаться к тому базовому организму, которым является мое тело, Я просто знаю это, потому что чувствую, чувствую в своем естестве, которому доверяю так же, как ограниченной информации, получаемой из окружающей среды. Тогда как мне себя называть? Только Я, если уж быть точным. Но во всей этой загадке должно быть что-то еще, кроме моего прекрасного Я. Неким образом я понимаю, что живу внутри другого организма. Окружающая среда является другим существом, хозяином. Я так и буду называть его - Хозяин. Интересно, ощущает ли Хозяин меня, и если ощущает, то какие чувства испытывает ко мне. Я думаю, что Хозяин ввиду своей неизмеримо большей сложности является, вероятно, эмпириком, a следовательно, считает, что разум можно вывести только из поведения, что, как я знаю, является ложной посылкой. Я знаю это, так как то, что я чувствую в душе, не согласуется ограничениями, наложенными на меня физической формой. Но тогда, если Хозяин знает о моем присутствии и рассматривает оное как нежелательное, что он может сделать? Это ужасно меня тревожит. Будучи простым организмом, я полагаю, что мне не следует обременять себя такими заботами. Однако же, полагаю, всех нас должен волновать вопрос выживания.)

То, что мы устроили прошлым вечером в масонском клубе, можно назвать сумасшедшей вечеринкой. Особенно отличился бедолага Блейдси. Утром будет помирать со стыда. В животе война, отрыгается чем-то острым, а изжога свидетельствует о том, что внутрь попало нечто, приправленное карри.

Я перебираю бумаги на столе, еще раз просматриваю показания свидетелей. Конечно, они все видели. Сильвия Фриман и Эстелла Дэвидсон. Две потаскушки, которых мы допрашивали в связи с убийством ниггера. Они были в тот вечер в клубе. Вот здорово, если выяснится, что эти бляди ошивались там и в другой вечерок. Досадно: не могу вспомнить, как именно они выглядят. Проблема в том, что когда пытаешься представить себе какую-нибудь птичку, то в первую очередь в голову лезет одежда - обычно платье, топ или что-то в этом роде, когда тебе надо совсем другое: задница, сиськи, глаза, рот, волосы и вес такое. То есть, я хочу сказать, ты же не припираешься в «Челси герл», «Некст» или «Ривер айленд» только для того, чтобы подрочить на пару брюк, топ или юбку на вешалке, верно? По крайней мере если ты не полный мудак вроде моего приятеля Блейдси. Так или иначе, я вызову этих подстилок и устрою им спецдопрос имени Брюса Робертсона. Если б соловей моооог пееееть как тыыыыы... Ну и тощища.

Я еще некоторое время вожусь с бумажками, но образы Сильвии и Эстеллы упорно не желают обретать сколь-либо реальные очертания, поэтому я звоню Блейдси.

– Дополнительный четыре-ноль-один-семь, Клифф Блейдс. Чем могу быть полезен?

– Прежде всего избавься от своего педерастического английского акцента.

– О, Брюс, привет. Как ты?

– Лучше не бывает, малыш, - отвечаю я, и в этот самый момент волна тошноты сотрясает тело, а руки начинают дрожать так, что трубка едва не вываливается из пальцев. Я хочу домой. Я хочу в постель.
– Выбить из колеи старину Брюса Робертсона не так-то просто. Несколькими стаканчиками тут не обойтись. Серьезно, дружище.

– А я, должен признаться, совсем разбит. С утра было так плохо, что уже хотел позвонить и сказать, что не выйду на работу. Вообще-то я бы, наверное, так и сделал, если бы не Банти. Она сегодня дома. Короче, я подумал, что уж лучше пойти на работу, чем предстать перед ней в таком состоянии.

– Как насчет вечера? Что, если мы с тобой повторим попытку, а? Никаких уступок ИРА!

– Э... даже и не знаю, Роббо. Вообще-то мне надо...

– Перестань, Блейдси! «Блейзер»! Сегодня!

– Ну, видишь ли, Банти... Она немного...

– Вот что я тебе скажу, Блейдси. Она тебя в грош не ставит, поэтому и обращается как с дерьмом. Ты сам ей это позволяешь: вытирать о себя ноги. Итак, «Блейзер»?

– Ну ладно. Только ненадолго. Пропустим по парочке и все.

– Вот это молодец! Пропустим по маленькой, брат Блейдси. Ровно в девять в «Блейзере».

– Ладно...

– А ты вчера был в ударе, - говорю я.

– Да? Боюсь, не помню, как все...

– Очень удобно, мистер Блейдс, очень удобно.

– Послушай, я там ничего такого?..

– Расскажу в «Блейзере». Мне пора.

– Но...

– Пока, Блейдси.

Я бросаю трубку. Херли прав. Проблема в том, что если ты полицейский, то и на людей поневоле смотришь либо как на потенциальных преступников, либо как на возможных жертв. Поэтому каждый, кто не такой, как ты, то есть не полицейский, вызывает либо ненависть, либо презрение. Все мои приятели полицейские за исключением Блейдси и Тома Стронака, соседа-футболиста, которого я считаю в некотором роде приятелем. Но в общем только Блейдси. И надо сильно постараться, чтобы он не заметил, как я его презираю.

Смотрю на страницу три. Сегодня у нас Кэтлин Майерс. Та еще блядь. Громадные буфера и фантастическая задница. Жаль, на снимке мало что видно. А глазки как будто говорят: ну же, Брюс, пойдем в кроватку.

Набираю домашний номер Блейдси. Слава Богу, у них еще не установили определитель. Если так пойдет дальше, то скоро придется быть полицейским только для того, чтобы играть в такие вот простенькие игры.

– Здравствуйте, три-три-шесть-два-девять-четыре-шесть. Голос Банти. Я еще ни разу с ней не встречался. Отвечаю