Шрифт:
1.
? Имя, звание?
– сказал офицер.
'Хорошо, скотина шпарит, почти без акцента... Из прибалтийских, что ли?'
– Имя, звание?
– повторил немец.
Пленный криво улыбнулся:
– Документы перед тобой. Зачем спрашиваешь?
Офицер поднял голову и поморщился:
– Имя? Звание?
'Вот заладил...' - подумал пленный.
– Тарасов. Николай Ефимович. Подполковник.
Офицер кивнул и зачеркал чернильной ручкой по бумаге.
– Должность?
– Командир первой мобильной воздушно-десантной бригады.
Тарасов улыбнулся краешком рта.
Офицер положил ручку:
– Лейтенант Юрген фон Вальдерзее. Я буду вести допрос. И в ваших интересах не молчать, а говорить. Вы согласны?
'А фразы-то не по-русски строит...' - Тарасов снова едва улыбнулся.
– 'Ну, черт немецкий... Хочешь, значит, информацию получить? Будет тебе, тонконогий, информация...'
– Родился в Челябинской области. Девятого мая. Четвертого года.
– Значит, вам скоро будет сорок два?
– Вряд ли. Я не доживу до сорока двух.
– Почему?
– удивился лейтенант.
– Война для вас закончена. Вы в плену.
– Война для меня никогда не закончится, - ответил Тарасов.
Лейтенант опять удивился, но сказать ничего не успел, потому что подполковник Тарасов резко побледнел и, закрыв глаза, повалился на левый бок. Лейтенант вскочил и заорал на немецком:
– Der Artz! Schnell! Schnell!!
Но Тарасов пришел в себя и диким усилием воли заставил себя выпрямиться.
– Не ори!
– почти шепотом сказал подполковник.
Фон Вальдерзее его не услышал. В избу ввалился караул. Лейтенант что-то рявкнул им. Что - Тарасов не понял. Звуки перемешивались в затуманенном сознании. Немец то двоился, то троился в глазах. Подполковник старался держаться прямо. Ему казалось - что это удается. Он не замечал, как качается на грубо сколоченной табуретке. Из стороны в сторону. Он старался держаться. И Тарасов держался. Хотя со стороны, кому-то показалось бы смешным - пьяный мужик сидит и качается из стороны в сторону...
Укол в предплечье. Чуть полегчало. Отрывистая немецкая речь за спиной. Тарасов улавливал только отдельные слова:
– ...Дистрофия... ...Голод... ...Умереть... ...Еда...
Он пришел в себя, прямо перед носом образовалась из ниоткуда кружка, пахнущая мясом. Он жадно, не сдерживаясь, схватил ее. Выпил залпом. Через секунду вырвало. После двух месяцев войны и голода организм не принимал еду. Отучился. Перед глазами появился стакан. С красной жидкостью. Вяло он выпил ее. Горячим прокатило по пищеводу. Тарасов вскинул голову.
Вино придало сил. Сознание прояснилось.
– Эншульзиген зи битте, - вытер он рот.
Лейтенант кивнул:
– Вы знаете немецкий язык?
– У меня жена немка. Была.
Лейтенант приподнял бровь.
– Ja?
– Я, натюрлих.
– Вам удобнее говорить на русском?
**
...По средам они разговаривали с Наденькой на английском. По пятницам - на немецком. Четверг и суббота были заняты греческим и латынью. Вторник - французский день. Она не закончила Смольный. Не успела. Старше его на четыре года - революцию встретила сначала восторженно. Потом настороженно. Потом со страхом...
...Станция орала гудками паровозов. Колчаковцы отступали по всему фронту. Красные давили, давили, давили. Везде. Каппелевцев перебрасывали из Перми на другой участок разваливающегося фронта. Усталые, изможденные, почти без патронов. Они сидели в 'столыпинах' и безучастно смотрели на беснующуюся толпу, пытавшуюся прорваться через оцепление. Пятнадцатилетний Колька смотрел поверх голов, сжимая в руках заиндевелую винтовку без патронов. Внезапно он зацепился за удивительно-зеленый взгляд. Она стояла, прижавшись спиной к выщербленной стене вокзального здания. Невысокая, худенькая, рыженькая - даже платка на ней не было - она смотрела перед собой и вглубь себя.
Зацепился, оказывается, не он один.
На платформу спрыгнул поручик Товстоногов. Растолкав толпу, он пробрался к барышне, молча схватил ее за руку и потащил к вагону. Та не сопротивлялась. Как кукла. Поручик врезал кому-то по морде, ткнул в бок какую-то визжащую бабу, но вытащил буксиром Зеленоглазку к вагону.
– Прими!
Коля неловко схватил Зеленоглазку за ледяные руки.
– Под руки хватай!
– сердито рявкнул поручик.
Солдаты вспохватились, ровно выдернулись из дремотного равнодушия, и помогли Коле втащить девчонку в вагон.
Толпа, увидев такое дело, взревела, колыхнулась и порвала тонкую цепочку охранения. Но поезд уже тронулся. Девушку уложили на кучу гнилой соломы, укрыли запасной - дырявой и окровавленной - шинелью.
– Поручик Товстоногов, честь имею!
– коротко бросил барышне командир роты. Впрочем, что в той роте-то было? Тридцать штыков...
Она не ответила. Просто смежила веки и уснула. Коля поднял ворот шинели, уткнулся в мерзлый драп холодным носом и уставился на проплывающие бараки пригорода.
'Отче наш... Иже еси на небеси...' - скорее по привычке, нежели сознательно читал он древние слова.
Каждый мальчик играет в работу своего отца. Так, когда-то и Коля играл в Литургию...
'Отче наш... Иже еси на небеси...'
– Тарасов!
– Я, ваше благородие!
– очухался он от некрепкого сна.
– Следи за барышней, а я присплю, - поручик силой протер красные глаза.
– Так точно, ваше благородие!
– не вставая с тряского пола, козырнул вольноопределяющийся Коля Тарасов, мальчик пятнадцати лет.