Чтение онлайн

К удивлению Малколма, когда он позвонил, Карен спала, он сообщил свое расписание на завтра и велел ей снова немедленно ложиться, сказав на прощание:

— Увидимся завтра часа в четыре.

— Поверю, только когда в самом деле увижу тебя, — голос был заспанный, но в нем улавливались нотки нежности.

Эйнсли погрузился в размышления, из которых его скоро вывел Хорхе:

— Вы все еще католик, сержант?

— Прости, что ты сказал? — Вопрос застал его врасплох.

Хорхе обогнал очередной длинномерный трейлер, какие часто попадались на шоссе в это время суток, и пояснил:

— Вы же были когда-то священником, потом ушли… Бот я и интересуюсь, католик вы или уже нет?

— Уже нет.

— Все равно, как бывший католик, что вы думаете об этой поездке?.. О смертной казни?.. Вот вы едете посмотреть в глаза Зверю, Дойлу, перед тем как его посадят на электрический стул, а сами знаете, что вы самолично довели дело до этого.

— Ну и вопросы ты задаешь на ночь глядя!

— Хорошо, — пожал плечами Хорхе, — не отвечайте, если не хотите. Я же все понимаю.

Эйнсли медлил. Когда в тридцатилетнем возрасте он сложил с себя сан, хотя имел богословское образование, был доктором философии и пять лет приходским священником, он постарался вообще забыть о религии. Как отрезал… Что же до причин, то ими он поделился лишь с самыми близкими людьми, а при остальных не особенно распространялся об этом, не имея желания влиять на чужие убеждения. Однако с течением времени он стал замечать, что готов отвечать на подобные вопросы.

— В известном смысле, — сказал он Хорхе, — разница между священниками и полицейскими не так уж велика. Священник старается, по крайней мере должен стараться, помогать людям, быть поборником справедливости и равенства. У нас, детективов, цель — поймать убийцу, доказать его вину, не дать уйти от наказания.

— Мне иной раз жаль, — признался Хорхе, — что я не умею об этом рассуждать так же четко, как у вас получается.

— Ты имеешь в виду смертную казнь?

— Именно. Ведь я, как ни крути, полицейский. Сколько в нашей стране сыщется полицейских, которые действительно против смертной казни? Двое, от силы трое… А с другой стороны, я католик, и моя Церковь учит, что казнить людей не правильно.

— А ты в этом твердо уверен, Хорхе? Если разобраться, любая религия лицемерна, потому что одобряет убийство, когда это служит ее целям. О да, в теории все великолепно. Жизнь — это Божественный дар, и людям не дано право отнимать ее. Не дано, но только пока выгодно Церкви.

— Разве это может быть ей невыгодно?

— Конечно! Возьми, к примеру, войны, когда люди, а вовсе не Бог, лишают жизни себе подобных. И все воюющие народы от ветхозаветных сынов Израилевых до нас, современных американцев, считают, что Бог на их стороне.

— Это вы в точку! — сказал Хорхе с довольной улыбкой. — Я, черт побери, и вправду хотел бы надеяться, что Он на моей стороне!

— Тогда я бы на твоем месте грешил поменьше.

— На моем? — удивился Хорхе. — Я-то что! Вот вы действительно сорвались с поводка, так ведь? Сомневаюсь, что вы у Папы Римского в первой десятке кандидатов в праведники.

— Что ж, — едва заметно улыбнулся Эйнсли, — я и сам в последние годы невысоко ставлю ватиканских правителей.

— Почему же?

— Не все придерживались тех правил, которые предписывали остальным. Взять хотя бы папу Пия XII, ты о нем наверняка слышал. Ведь он остался равнодушен к истреблению Гитлером евреев, не протестовал, хотя мог бы спасти множество жизней. Это только один из примеров того, как Церковь попустительствует убийствам просто потому, что не хочет вмешиваться.

— Да, родители говорили мне, что им было стыдно, когда об этом стало известно, — кивнул Хорхе. — Но только ведь, по-моему, недавно прошел слух о покаянии Церкви.

— Да, в девяносто четвертом году, но прожила эта сенсация ровно один день. В Израиле всплыл некий документ якобы из папской канцелярии, где говорилось, что Ватикан признает свою вину и скорбит о жертвах Холокоста. Но уже на следующий день Ватикан заявил: “Нет, это не наш документ. Может быть, когда-нибудь, в будущем”. Они, правда, извинились за Галилея.

— Я слышал что-то, но плохо знаю эту историю. Расскажите.

— В тысяча шестьсот тридцать третьем году Галилео Галилея обвинили в ереси и продержали под домашним арестом восемь лет, потому что он доказал, что Земля вращается вокруг Солнца, вопреки католической доктрине о Земле как неподвижном центре Вселенной. И вот в девяносто втором нашего столетия после “тринадцати лет изучения вопроса в Ватикане” — так было официально заявлено — папа Иоанн Павел II признал, что Церковь была не права. Признал то, что наукой было установлено несколько столетий назад!

— Неужели это правда? Церковь упрямилась с тысяча шестьсот тридцать третьего года?

— Триста пятьдесят с лишним лет! Ватикан никогда не спешит исповедаться в собственных грехах. Хорхе не сдержал смеха:

— А стоит мне попользоваться в пятницу презервативом, в субботу беги и кайся на исповеди. Эйнсли тоже улыбнулся:

— Воистину мы живем в обезумевшем мире. Но если вернуться к твоему вопросу, то я был против убийства в любой его форме, когда носил рясу, да и сейчас не одобряю. Однако же верю в силу закона, а пока смертная казнь узаконена, мне придется с этим мириться.

Последняя фраза Эйнсли еще висела в воздухе, как он сам вдруг подумал о той маленькой группе несогласных, — обвинение определило их как безответственных людей, — которые считали вину Дойла недоказанной, поскольку он не признал ее. С этим Эйнсли не мог согласиться. Он был убежден, что Дойла полностью изобличили. Но в чем же все-таки убийца собирается покаяться?

— Вы задержитесь, чтобы глянуть, как Дойла казнят? — спросил Хорхе.

— Надеюсь, нет. Разберемся, когда доедем.

Хорхе помолчал, а потом выдал: