Дети погибели
Шрифт:
Прилепских напряжённо сказал:
– Учитывая секретность операции…
Комаров с трудом подавил гнев, взял себя в руки.
– Да… Секретность… Извините, Владимир Кондратьевич. Я сам этим займусь. Но подкрепление прибудет только к вечеру… Так что нужно задействовать всех здешних служащих: почтальонов, смотрителей, сторожей, морскую команду. Приступайте немедленно. О каждом своём шаге телеграфируйте мне кодом. Понятно?
– Так точно!
Комаров покосился на дроги: все трупы в них не умещались, их укладывали друг на друга. Торчали ноги: босые, в сапогах, и даже в домашних туфлях. С одной ноги свешивалась побуревшая от крови портянка.
Комаров быстро сел в пролётку, приказал:
– Гони в Питер, да так, чтобы ветер свистел!
Комаров вернулся домой под утро.
Сквозь плотно задёрнутые шторы спальни пробивался слабый свет, и это раздражало: Комаров долго не мог уснуть, ворочался, отворачивался от света.
Потом словно провалился куда-то, оказалось – в колодец. В колодце было сыро и мрачно, покрытые зеленью скользкие стены не давали ухватиться за них. Комаров почувствовал озноб: ноги не доставали дна. Он упёрся спиной в стенку колодца, поднял ноги – хотел упереться ими в другую стенку. Но босые ноги тут же соскользнули, и он с головой ухнул в ледяную воду. Вынырнул, хватая ртом воздух. С тоской посмотрел на светлый квадрат высоко-высоко над головой.
«Хоть бы кто-нибудь по воду пришёл! – подумал Комаров. – Ухвачусь за ведро да крикну…»
Он действительно вскрикнул, и проснулся от собственного крика. Простыня была мокрой от пота, и сам он был совершенно мокрым: словно и вправду в колодец окунулся.
Комаров застонал, перевернулся на спину, вытер рукавом ночной сорочки лоб. И вдруг замер.
На фоне светлого квадрата окна, на столике, словно тут и была, приютилась сгорбленная фигура.
– Ты кто? – задохнувшись от ужаса, прошептал Комаров.
– «Кто, кто»… Дед Пихто! – ответил человек хрипло.
Комаров закрыл глаза. Открыл. Фигура оставалась на месте. Более того: человек свернул цигарку и начал чиркать спичкой о голенище сапога.
– Ты мне снишься? – спросил Комаров для чего-то.
– Снюсь, снюсь, ваш бродь…
Спичка, наконец, вспыхнула. Комаров увидел: страшная лохматая борода, маленькие круглые очочки…
Комаров рывком сел на постели.
– Ты… – голос задрожал, и Комаров замолк.
Петруша раскурил цигарку, смачно сплюнул на паркет.
– Хоть я тебе и снюсь, вашбродь, а всё же скажи: куда эти нехристи уехали?
– Какие нех… нехристи? – спросил Комаров, судорожно натягивая на лицо простыню.
Петруша хмыкнул.
– Известно какие: Баранников да Суханов.
– Откуда… откуда ты, чёрт, их знаешь?
– А потому и знаю, что чёрт, – ответил Петруша задумчиво. – Ну, так скажешь, или мне тебя ножичком пощекотать? Генералов щекотать редко приходилось: а больно охота. Чего простых жандармов да солдат пытать? Это всё наш брат, подневольный. А вот генералу кровь пустить…
Голос у Петруши стал почти мечтательным. Комаров почувствовал, что у него кругом пошла голова. Он ухватился за края кровати, чтобы не упасть. Кисточка ночного колпака свесилась на глаз, мешала смотреть. Комаров дунул на неё, как на муху.
– Ну, так пощекотать, ай так скажешь?
– А? – опомнился Комаров. – Да… Террористы… У них съезд намечен, совещание такое. В Воронеже.
Петруша кивнул.
– Про съезд мы понимаем. А вот про Воронеж – сумление берёт.
Он привстал со стола, поплевал в ладонь и затушил в ней цигарку. Потянулся к голенищу. Комаров испугался.
– Постой! Постой, я всё скажу… Съезд в Воронеже будет, в двадцатых числах, точно. Но главари решили сначала в Липецке дела обсудить, в узком кругу. Видишь ли, у них там раскол: одни за террор стоят, другие больше на пропаганду напирают.
– Это нам ни к чему, – сказал Петруша. – Раскол нас не касается. А ты скажи, где Баранников с Сухановым.
Он сделал движение, Комаров подумал – опять к голенищу потянулся, за ножом, – и торопливо выкрикнул:
– Эти сначала в Липецк поедут! А может, и уже там. Эти – за террор!..
– Эх! – вздохнул Петруша. – За террор, говоришь? Хорошие, видать, люди… Даже не хочется их резать-то. Но придётся.
Он спрыгнул со стола.
– Ты чего? – Комаров подпрыгнул на постели, забился в самый угол.
Петруша склонил голову, очки сверкнули.
«Размышляет! – догадался Комаров, едва понимая, что происходит. Сердце ухало и проваливалось в живот, и от этого в груди появлялась тянущая боль. – Свидетелей оставлять не любит… Значит, и меня…»
Он не успел додумать – раздался ласковый голос Петруши:
– Ладноть. Живи покуда. Может, их в Липецке и не найду. Вот тогда вернусь и, не обессудь, до смерти защекочу. По лоскутку твою бархатную кожу-то снимать буду. Очень уж интересно посмотреть: какая она у вас, генералов, кожа-то…
Он развернулся, откинул штору; окно оказалось открыто. Петруша вскочил на подоконник и исчез.
И тотчас же Комаров закричал:
– Эй! Кто-нибудь! Ивашка, Федька, – все сюда!..
И ослабел. Сердце никак не хотело возвращаться на своё место. Как сквозь пелену Комаров увидел вбежавшего со свечой камердинера, за ним маячил в белой рубахе до пят дворецкий.
– Врача… – выдохнул Комаров. И больше ничего не сумел сказать.
– Должно, с сердцем плохо… – сказал Ивашка. – Слышь, Егорыч, пошли Аглаю за доктором. А я ему покуда капель дам… Заработался, вишь, Александр Владимирович. Себя совсем не жалеет…
Той же ночью Михайлов встретился с Квятковским и Пресняковым.
Выслушав рассказ о бойне в Сестрорецке, Михайлов сказал:
– Значит, Петруша вырвался на свободу.
Он поколебался, потом вытащил из нагрудного кармана сложенную записку.