Детство 2
Шрифт:
Надя промеж родителей идёт, Санька справа от Владимира Алексеевича, только иногда вперёд забегает. Я чуть сзади, приотстал.
Надя, ну ребёнок совершеннейший! Трещит! Со всеми разом, и ведь што интересно — со всеми и успевает. Ну да это известный бабий фокус.
До площади Трубной дошли пешком, тут рядышком. А ёлок! И Мишка. Стоит рядышком с Федул Иванычем, улыбается!
Понимаю вроде, што взрослые договорились на условленное время, а Чудо! Пусть не Рождественское, но на сердце сразу теплее стало. И улыбка на морду лица такая, што чуть не треснула.
Попхались кулаками в бока и плечи, поздоровкались, да так вместе и пошли. Вроде и виделись позавчера только, а хорошо вышло! Душевно.
— Уговаривались, — Пономарёнок махнул головой в сторону взрослых. А сам сияет, как лампа керосиновая в ночи.
Ёлищи — ух! В лесу небось обходишься, штоб такие найти! Одна на десяток, а то и не один. Ровненькие, свечами зелёными вверх, юбки их игольчатые кружевами легли ровнёхонько. А дух какой! И снежок сверху падает. Не захочешь, а залюбуешься!
— Какая приглянулась? — Оборотился дядя Гиляй ко мне.
— Вот, — Я подбородком на Саньку, — художник растёт! Пусть с Надей и выбирают.
Опекун улыбнулся только, да и по голове меня погладил. Приятно! И стыдно немножко. Взрослый уже!
А потом раз! И знакомцы. Старые ещё, когда у Дмитрия Палыча жил. Здороваются со всем вежеством, ну и я ответно. Уважение в глазах, а потому и лестно немножечко. И неловко почему-то.
Ёлку на извозчика, потом дворник помог втащить. Здоровенная! Под самый потолок, и распушилась так, што чуть не пол гостиной. И красивая.
Наряжать взялись всем миром, даже и вредная горнишная. Украшения все превсе самодельные, ну вот ни единой покупной!
Нарядили, а потом Мария Ивановна рассказы Рождественские читать взялась. Нравоучительные. У меня сразу думки забегали, но по своему, а не по писанному.
— Ступайте во двор, — Отпустила нас хозяйка дома, — да не заиграйтесь! Вечером на богослужение, всю ночь стоять. Или может, подремать ляжете?
Надя задумалась было, но решила-таки на улицу, вслед за нами. Я только к себе зашёл, да в шкатулке двести рублей взял. Мы с дядей Гиляем договорились заранее по таким делам — если я зарабатываю, но и тратить могу сам. Выступаем иногда, вот и капают.
И на площадь! Снова. К рядам ёлочным. Санька меня за рукав… — Ты чево? — И глаза круглые такие, напуганные.
— На Хитровку. Пусть тоже… праздник.
Дружок мой закивал так, што вот ей-ей! Чутка побольше, и голова оторвётся! И по рядам! За пряниками. На все деньги и купили.
На двух извозчиках так и ехали — один ёлку загрузил, второй нас всех, с пряниками. Надя мышкой сидит, только Саньку иногда так за рукав — дёрг! И спрашивает.
На меня посматривает, но не лезет с вопросами. Пока. Потом, знаю уже, сторицей!
— И-эх, босота, — Крякнул извозчик, помогая выгружать и ставить ёлку. Народу набежало! Но узнали, не лезут по карманам и в морду.
Высмотрел в толпе Ивана знакомого, крёстного самозваного, да и подошёл, поздоровкался со всем вежеством.
— Проследишь за порядком? Не портяношникам на пропой души, а детворе здешней. Пусть хоть раз в году праздник будет!
А тот — раз! И по плечу!
— Вот ето Егорка! Вот ето Конёк! А? Крестничек! На Хитровку Рождество привёз!
Потом такая себе карусель вокруг — руку пожать, да по плечу похлопать. Саньку узнали, Надю Гиляровскую Сказали, што видели, да и так — оченно на папашу похожа. Так себе комплимент, если для девки.
Кружились пока вокруг, так ёлку уже установили, и гляжу — наряжают! Как могут. Такое себе выходит, интересное. Пряники рядышком с ленточками висят, и картинками из журналов. Но от души!
А подарков внезапно — больше! Я спросил у Котяры, а тот зубы скалит.
— Нешто Иваны мальчишке уступят! Зубами скрипеть будут, а карманы вывернут!
Мы чуть в стороночку от суеты этой отошли, и снова — чувства, ети их мать! Неправильные. Вроде как и верно всё, но — откупаюсь при том! От судьбы Хитрованской.
И так поделиться захотелось! Душу обнажить, значица. Знаю, што пожалею потом, но пока — надо!
— Это план всё такой коварный. На будущее, — Голос предательски подрагивает, — Вырастут, Рождество запомнят на всю жизнь! И меня. Авторитетом буду для них.
— План… — Санька улыбается несмело, — слёзы вытри, авторитет коварный…
Тридцать шестая глава
Оратор на невысокой импровизированной трибуне рубит воздух рукой, как бебутом, да и сами фразы — рубленые.
— Эксплуатация — жесточайшая! Уровень заработной платы у квалифицированного красковара, отбельщика, красильщика — до двадцати двух рубликов! Прядильщики — двадцать пять рублей. И это лучшие! Разнорабочие — до четырнадцати рублей. До!
Оратор, представляющий Иваново-Вознесенск, раскашлялся чахотошно, но не уходит, да собравшиеся и не гонят, ждут терпеливо. Мрачные мужчины и женщины, подростки с лихорадочно блестящими глазами. Стачка!
— Оплата женщин и подростков, — Продолжил оратор, прокашлявшись, — ещё ниже. А сверхурочные? Толку-то, што по закону нельзя работать больше одиннадцати с половиной часов мужчинам, и десяти — женщинам и детям. Сверхурочные-то работы никак не ограничены! И по шестнадцать бывает, потому как жрать хочется! А иной раз и пропади оно пропадом, да мастер давит, зараза! Не останешься, так и найдёт, за што потом оштрафовать! А условия?!
— Знаем! — Отозвалась пронзительно немолодая, изрядно подвядшая бабёнка из толпы, — Везде так! В омморок падаем от паров ядовитых! Зубы от кислот выпадают!
— Вот! — Она пальцами рванула себя за щёки изнутри, оскалившись страшно гнилыми пеньками, — Двадцать пять годочков мне! Пришла пять лет назад всево, как муж помер. А куда?! Зубы такие были, што камни грызть! И вот…
По изнемождённому лицу потекли слезы. Она ссутулилась, и стыдливо закутав лицо в платок, затерялась в толпе.