Чтение онлайн

Старик едет верхом на смирной заморенной лошаденке. А я долго иду следом, ныряя между лошадьми, стараясь не пропустить ни одного его слова. Потом возвращаюсь к отцу.

К концу дня «торговля идет бойчее. Особенно — у насвайщиков, еле успевающих отпускать свой товар.

Близится вечер. Казахи толпами начинают разъезжаться — кто в горы, кто в степь.

Отец закрывает лавку.

— Пошли, сын, — говорит он устало. — Сегодня пойдем к Зульфи.

Зульфи — она доводилась племянницей отцу — встречает нас радушно.

— Вай, жертвой мне стать для тебя! Здоров ли ты, благополучен ли? — Она обнимает меня, чмокает в одну, в другую щеку. — В добром ли здоровье бабушка? Как мать, Кароматой?

— Все здоровы, вам салам наказывали передать, — отвечаю я сдержанно.

Проснулся я, а весь двор уже залит солнцем. Осмотрелся: во дворе ни одного деревца, и арыка нет. Я вышел на улицу и умылся мутной водой из окруженного низкорослыми талами хауза, в котором кишмя кишели лягушки и головастики.

После чая пошел к Агзаму (он жил рядом, по-соседству). Вдвоем мы отправились на базар. На этот раз здесь было тихо. Редко-редко увидишь открытую лавку.

— Что-то отца не видать, уехал, что ли, куда-нибудь? — говорю я Агзаму.

— Все они вместе уехали на рассвете, — снисходительно, как человек осведомленный, говорит Агзам.

— Далеко? — спрашиваю.

— В Шароб-хану отправились. Там собираются для торговли люди из дальних степей. Понял?

Я промолчал.

Мы обходим овечий базар, конский базар. Всюду пустым-пусто, нет ни души. Усталые, мы присели на камень против какой-то закрытой лавки.

— Хорошо, правда, друг? — говорит Агзам, поводя кругом рукой. — Тихое, спокойное место. Вон и горы видны. А воздух какой! Очень нравится мне Янги-базар!

— А может, наши отцы в Чимкент уехали? — говорю я, не слушая Агзама.

— Эх, ну и чудной ты! Сказал же я — в Шароб-хану, — сердито глянул на меня Агзам.

— Если тут раз в неделю бывает базар — это же очень скучное место. А насчет воздуха ты правду сказал, воздух вон какой, как масло вливается в грудь, — говорю я, делая вид, что не замечаю раздражения Агзама.

— Вон те горы называются Козыгурт. Видал, какие высоченные! — говорит Агзам.

— Правда, горы красивые, — говорю я. — Только далеко они все-таки.

Так мы бродили, сидели, разговаривая о том, о сем. Л когда это наскучило, разошлись по домам.

Я возвращаюсь к тетке Зульфи, кое-как провожу день, а вечером выхожу на дорогу встретить отца. В пламени заходящего солнца пылают дальние вершины. Я присаживаюсь на камень и долго любуюсь закатом, цветом неба, каждую минуту меняющего свою окраску.

Из сгущающейся темноты доносится стук копыт. А немного спустя, впереди, совсем рядом, возникает фигура всадника, слышится знакомый голос, ласковый и чуть насмешливый:

— Что ты торчишь тут, как одинокий кол?

Я радуюсь возвращению отца и в то же время испытываю некоторую досаду.

— Жалко, время позднее уже, а то бы я покатался верхом. — И с надеждой спрашиваю: — А завтра вы дома?

— Эх, сынок! — говорит отец, слезая с лошади. — Мы ведь совсем не знаем покоя. Завтра я опять поеду скитаться. Ты пока играй тут с товарищами, один не отлучайся далеко от дома. А теперь иди, спи. — И он легонько похлопал меня по спине.

Я молчу. Медленно, нехотя бреду к дому тетки Зульфи. Муж тетки, Закир-ака, высокий, худощавый человек средних лет, только что вернулся откуда-то. Мотнув коротко подстриженной бородой, он приглашает меня к дастархану:

— Ну, садись, малыш, сейчас будем есть машевую кашу с рисом и скобленым мясом. — И улыбается, добродушно поблескивая своими маленькими подслеповатыми глазками: — Знай, брат, что добрая машевая каша не уступит плову!

Я подсаживаюсь к дастархану, чувствуя, что сильно проголодался.

На базаре все так же тихо. У лавок ни единого покупателя. Кучка молодежи, расположившись на циновке у лавчонки насвайщика, играет в шашки. Игра идет живо, с шутками-прибаутками — как-никак забава все-таки.

— Подойди-ка сюда, племянник! — зовет меня хозяин соседней бакалейной лавки, темнокожий, с огромными глазами. — Беги, принеси воды из хауза! — велит он, протягивая мне узкогорлый кувшин.

Я бегу к хаузу и мигом возвращаюсь с полным кувшином. Бакалейщик хвалит меня:

— Молодец! — И тут же дает новое приказание: — Побрызгай перед лавкой малость, а то пыль одолела.

Я скупо брызгаю водой возле лавки и убегаю, отметив про себя: «Как все-таки много здесь пыли!»

Все лавочники скупые до невозможности.

Мы с Агзамом уходим в степь.

Солнце палит здорово. Кажется, все кругом начинает плавиться и переливаться, как ртуть.

— Беркут! — внезапно вскрикиваю я, — Вон на камне сидит!

— А?! Где? — Агзам оглядывается по сторонам.

— Да вон же, вон! — показываю я рукой. — Огромнющая птица, важная такая.

Агзам застывает с раскрытым ртом:

— Вот это — да!

Мы тихонько подходим ближе.

— А что, если камнем попробовать? — волнуясь, предлагаю я.

— Вот бы казахов сюда! Они бедовые, враз поймали бы, — уже оправившись от удивления, деловито рассуждает Агзам.

Мы начинаем бросать в беркута камни.

— Нет, не добросить! — говорю я. — Надо ближе подойти. — И тащу Агзама за рукав.

Пригнувшись по-охотничьи, мы осторожно подбираемся к тому месту, где сидит беркут. Затаив дыхание, швыряем по камню. Мимо!