Чтение онлайн

Мать даже головы не подняла от работы. Спрашивает устало:

— Это еще что за прихоть?

— Барабан — забава для уличных парней. Не покупайте! — говорит Каромат, хмуря свои красивые брови.

— Вас это не касается! — сердито возражаю я сестренке и снова пристаю к матери. Плачу, капризничаю.

Только после того, как мать, вскочив, раза два больно стегнула меня прутом, я, потеряв всякую надежду, перестал хныкать.

Во дворе мечети у хауза мы снова и снова в сотый, в тысячный раз повторяем опостылевшие уроки. У всех пересохло в горле, помутилось в глазах, но в руках дощечки с азбукой, хафтияки, кораны… Навои, Хафиз, Бедиль. Сидим, покачиваясь, и твердим, твердим без конца.

В хаузе квакают лягушки. На ветвях шелковиц шумно ссорятся воробьи. Азбука, стихи корана, газели Навои, Фузули, персидские бейты Бедиля — все это звучит вместе, переплетаясь и перемешиваясь, и над школьной площадкой в воздухе постоянно клубится непрерывный, невообразимый галдеж. Этот галдеж заполняет уши. От него тупеет голова, тупеет слух… А мы, кто — покачиваясь из стороны в сторону, кто — вперед-назад, кто — прикрыв глаза, кто — засмотревшись в чистое небо, твердим и твердим…

Как раз напротив школы, расположившись в ряд, сидят на корточках миршабы. Здесь их канцелярия — участок. Шныряют туда-сюда одни заходят, другие выходят. Все злые, дерзкие, грубые и, как на подбор, безобразные.

Если учитель хоть ненадолго оставлял нас одних, мы гурьбой бросались на улицу и развлекались, глазея на постоянную суматоху у полицейского участка. Когда мимо участка на резвых иноходцах или на сверкающих лаком фаэтонах проезжали чванливые баи и их сынки, миршабы дружно вскакивали и подобострастно кланялись им. А бедняки, поденщики, неимущие сами сгибались чуть ли не вдвое и дрожали от страха, боясь гнева и ярости свирепых блюстителей порядка. Я наблюдаю за всем этим и в голове у меня как-то сам собой возникает вопрос: «Почему все миршабы такие злые и вредные? Почему среди них нет ни одного доброго и милостивого к беднякам?..».

Появляется учитель, и мы стремглав бежим в школу.

Один из наших мальчишек, из байских сынков, похвалился мне:

— А я купил новый большущий барабан! — Он показал руками, как велик барабан. — После полудня, когда кончатся уроки, пойдем к нам, поиграем.

— Неужели купил? — недоверчиво спрашиваю я.

— Ну да. Вчера сказал отцу, а к вечеру, смотрю, уже приказчик бежит с барабаном. Денег у нас всегда сколько хочешь. А с деньгами — все можно. Захотел только — раз! — и барабан у меня в руках, — тихонько талдонит байбача.

— Я тоже куплю себе, как только мать получит деньги, — потупившись, не очень уверенно говорю я. А про себя думаю: «Если бы твоя мать долгими ночами при свете плошки сидела за тесьмой, а сам ты ради нескольких серебряных монет бегал по базару, ты бы, пожалуй, не трепал так языком!».

После уроков байбача потащил меня к себе.

На просторном внешнем дворе, вдоль большого шумного арыка, огромный, как луг, цветник. А по сторонам — красивые здания, террасы с резными решетками.

Байбача бежит на внутреннюю половину и возвращается со своим барабаном. Барабан такой — чуть тронул пальцем, отзывается звонким — бом! Байбача берет палочки и начинает беспорядочно колотить по туго натянутой коже.

Я громко хохочу:

— Друг! Играешь ты здорово, только ладу не знаешь.

— А ну, попробуй сам, посмотрим, — подвигая ко мне барабан, говорит байбача.

Играть на барабане я умел немного. Приходилось слышать и видеть, как играют на свадьбах и в праздники, особенно во время тридцатидневного поста, когда на Шейхантауре, на крыше медресе, били в огромный, как котел, барабан. Практика, правда, у меня была небольшая. И вместо барабана я пользовался обычно бабушкиным тазом. Но все-таки я кое-что понимал в этом деле.

— Не знаю, может, разучился уже, — говорю я байбаче, щелкая пальцем по барабану.

— Играй, играй, чего там! — ворчит байбача.

Я задумываюсь, стараюсь припомнить какой-нибудь мотив. Внезапно начинаю выбивать дробь и сам себе удивляюсь: получается!

— Ийе, да ты мастер, оказывается! Наверно, барабанщиком задумал стать? — говорит байбача, выпятив нижнюю губу. И тут же прибавляет, глядя куда-то в сторону: — Ну, хватит. Надоело уже.

Я досадую: только-только припомнил мотив и заиграл уверенно. Поворачиваюсь и молча ухожу со двора.

После этого барабан стал моей страстью, мечтой. Я каждый день пристаю к матери, плачу: Мать и бранила меня, и бить пробовала — ничего не помогало. Первой сжалилась надо мной сестренка Каромат, начала упрашивать мать, и в конце концов мы добились согласия.

В очередную среду мать завязывает в платок вытканную за неделю тесьму, и мы с Тургуном бежим на базар.

На Эски-Джува толкотня, давка. Особенно много женщин с тюбетейками и тесьмой. Торговля идет вяло, но со мной Тургун — озорной, хитрый и ловкий, он перехватывает каждого встречного:

— Купите, дядя! Очень добротная тесьма. Смотрите, какой шелк. А как туго соткана! Мы задешево отдадим, спешить надо, дело есть. Редкостная тесьма, берите, дядя, не ошибетесь!

В конце концов тесьма продана. Я бережно прячу деньги в потайной карман под рубахой, и мы с Тургуном отправляемся к ряду, где продают барабаны.

Каких только нет здесь барабанов! Мы долго ходим, присматриваемся. Под конец намечаем один небольшой барабан, какой подешевле.

Я потрогал барабан. Спрашиваю:

— Мулла-ака, сколько вам за него?

— Три теньги, братец. Очень добротный. Смотри, как натянута кожа — звенит! — говорит хозяин барабана, рябой мужчина.

— Что вы! Не стоит он этого, — говорит Тургун, стараясь сбить цену. — Величиной с льняное зерно, и не гудит, а фукает как-то… — Тургун дергает меня за рукав. Делая вид, что барабан нам не понравился, мы отходим к другим продавцам.

Раза два так вот уходим и снова возвращаемся. В конце концов нам удается уговорить хозяина уступить. Платим две с половиной теньги. Попеременно прижимая к груди барабан, бежим на свою улицу. Вокруг нас тотчас собирается толпа ребятишек.