Чтение онлайн

В лаборатории Штейнберг, стоя на табуретке, вскрывает заклеенное на зиму окно, отдирает бумажные полоски.

Круглов сидит за своим столом, перед ним пишущая машинка с заправленным чистым листом. Круглов курит, вид у него задумчивый.

Рывком распахнув окно, Штейнберг соскакивает с табурета.

– Впустим в комнату весну, – возглашает он.

– Да какая весна? – Круглов поеживается от холодного воздуха. – Город снегом еще завален.

– Все равно весна. Смотри, какое голубое небо.

– Вам, альпинистам, лишь бы к небу поближе, – ворчит Круглов. – Знаешь, что-то не хочется писать заявку. А хочется мне послать все это…

– Успеешь послать. Пиши.

– Возьму вот и напишу. Только не заявку, а письмо в президиум академии. Или лучше прямо в ЦК. Напишу, что гробят открытие, которое…

– Спокойно, Юра. Побереги свои нервные клетки, еще понадобятся. – Штейнберг ставит в банку с водой веточку мимозы. – У нас нет решающей вещи – доказательства.

– Осциллограммы Клеопатры, журнал наблюдений – не доказательство?

– Ученый совет осциллограммы не убедили. Почему они должны убедить ЦК?

– Ну, знаешь, так ставить вопрос – лучше вообще бросить науку… если она не может убедить тех, кто и не хочет быть убежденным…

– У тебя есть сигареты? – Штейнберг закуривает и, упершись обеими руками в стол Круглова, нависает над ним. – Послушай, Юра. Есть только один способ убедить…

Тут в лабораторию быстрым шагом входит Рогачев.

– Привет. – Он разгоняет рукой дым. – Фу, накурили. Какое сегодня число, коллеги?

– С утра было седьмое марта, – говорит Штейнберг.

– А где заявка? Чего вы тянете целую неделю? Хотите остаться без подопытных животных?

– Сейчас Круглов напишет. Видишь ли, товарищ завотделом, мы еще не совсем оклемались после высокоуважаемого ученого совета.

Круглов и в самом деле начинает стучать на машинке.

– А что, собственно, случилось? – говорит Рогачев. – Слова-то какие употребляешь. Не оклемались, видите ли! Ты что же, ожидал фанфар?

– Нет, не фанфар. Но…

– Ученый совет дал сдержанную оценку работе. Но не приостановил же исследование.

– В решении записано, что мы отклонились от плановой тематики и что следует заново переосмыслить методику. Это все равно что остановить работу.

Круглов выдергивает лист из машинки и протягивает Рогачеву со словами:

– Глеб Алексеевич, извините, конечно. Если бы мы представили реферат вот в таком виде – все было бы по-другому, правда?

На листе напечатано:

Докт. биол. наук Рогачев Г. А.

Канд. биол. наук Штейнберг Л. M.

некто Круглов Г. П.

И ниже название реферата: «Рост активности нейроклеток под воздействием…» и так далее.

Рогачев резко комкает лист и швыряет на стол:

– Что за выходка, Круглов? Как вы смеете провоцировать?

А Круглов поднимается из-за стола с неестественно умильной улыбочкой:

– Вот тогда бы мы услышали другую песню, а? Ах-ах-ах, какое замечательное открытие… Глеб Алексеич и его сотрудники открыли заманчивую перспективу…

– Перестань, Юра, – говорит Штейнберг.

– Зафиксировать зрелость, отодвинуть старость…

– Мне ваши лавры не нужны! – Рогачев разозлен, но сдерживает себя. – Тем более что их и не предвидится…

– А вдруг прорастут? – Круглов обводит рукой лысину Штейнберга, но тот отбрасывает его руку. – Такой, знаете, пышненький зеленый веночек, – юродствует Круглов. – Он так бы подошел к вашей научной фигуре, Глеб Алексе…

– Это хулиганство, Круглов! Я требую, чтобы вы немедленно…

– Хулиганство? – повышает голос Круглов. Теперь не улыбочка у него на лице, а грозный вызов. – А как называется то, что вы с нами проделали?

– Немедленно прекра…

– Я скажу, как это называется!

И Круглов яростно выкрикивает фразы такой образной силы, что с потолка сыплется штукатурка. Вошедший было в лабораторию Волков-Змиевский застывает в ужасе, кусок штукатурки ударяет его по голове. Змиевский, взвыв, обращается в бегство.

Выбегает из лаборатории и Рогачев.

Некоторое время Круглов и Штейнберг молчат.

– Вот это да! – Штейнберг потрясенно оглядывается. – А бетонные плиты тоже можешь сорвать?.. Это ты по-боцмански, да?

Не отвечает Круглов. Отвернувшись к окну, ломая спички, закуривает. Штейнберг подходит, кладет руку на плечо.

– Юра, – говорит он медленно. – Выслушай внимательно. Нам остается только один выход…

Вера Никандровна в своей маленькой кухне готовит праздничный пирог. Ей помогает пятилетняя дочка – хорошенькая наивная мордашка, большой белый бант в русых волосах. Дочка, высунув в старательном рвении розовый язык, выкладывает тесто в круглом поддоне нарезанными кружками яблок.

Вера Никандровна зажигает газ в духовке и оборачивается к дочери:

– Все, Галочка?

– Сейчас, мам. Вот еще маленький кусочек остался.

Пирог посажен в духовку. Теперь можно присесть отдохнуть. Вера Никандровна смотрит на часы: начало седьмого. За окном темнеет по-весеннему: к извечной зимней петербургской серости добавлено немного синевы.

– Мам, а почему женский день только один раз в годе?

– В году, – поправляет Вера Никандровна. – Так, наверное, придумали мужчины.