Чтение онлайн

С соседками, женами летчиков, у меня установились вполне сносные отношения. В очереди за военторговскими тканями или туфлями – чего только не наслушаешься. Удивительно, что и у жен сохранялась служебная иерархия их мужей. Жены командира полка, его замполита и начштаба проходили вообще без очереди. Жены комэсков не лезли вперед, но в их манере держаться был оттенок превосходства перед женами командиров звеньев и «простых» летчиков. А я не знала, какое место занимала на этой лестнице. Я была женой замполита БАО – батальона аэродромного обслуживания.

Спросила Сергея: как мне надо держаться?

– Ты самая красивая в полку. Так и держись.

– Ничего не самая. Ты видел жену лейтенанта Сироткина. Вот это красотка!

– А ты еще красивее. – Сергей отложил газету. – Какие сволочи американцы, – сказал он. – Пытались линчевать Поля Робсона, представляешь? В городе Пикскиле.

– Робсона? Певца? А за что?

– Ну за то, что он негр. Надо будет подготовить политинформацию. Об их нравах и вообще.

– Сережа, я хотела спросить, в газетах пишут о космополитах. Кто это?

– Космополиты? Ну… это люди, которым наплевать на свою страну. На родину. Иваны, не помнящие родства. – Он привлек меня к себе, стал целовать. – Юлечка, ты мое чудо…

Нам было хорошо с капитаном Сережей. Он всегда меня желал, его пыл передавался и мне. Вот оно, значит, женское счастье. Я была рада, что так безоблачно, в полном согласии духа и тела, началась моя семейная жизнь.

В военторге удалось купить два отреза крепдешина – синий и цветастый, и одна из полковых дам, жена старшины-сверхсрочника, сшила мне красивые платья. Она была бойкая, болтливая, от нее я узнала, в частности, что моего Сережу подчиненные побаиваются.

– Побаиваются? – удивилась я. – Почему?

– Больно строгий. Повернитесь. Так не очень длинно будет?

«Строгий». Ну и правильно, что строгий. С матросами, с личным составом – нельзя иначе. Они, уйдя в увольнение, норовят выпить, особенно старослужащие, – с ними, я знала от Сергея, вечная морока. Как тут без строгости?

Однако история с Юркиным меня поразила.

Это был молоденький матрос из нового пополнения. Если не ошибаюсь, моторист. И, как рассказывал Сергей, старательный был паренек, не замеченный ни в выпивках, ни в других нарушениях дисциплины. Сергей даже написал о нем во флотскую газету «Страж Балтики». Он вообще был писучий. Чуть ли не с детства ощущал, по его выражению, потребность описывать окружающую жизнь. Его заметки отличались – как бы сказать – некоторой торжественностью стиля. «Боевая доблесть наших старших братьев, кровь, пролитая ими за нашу победу, воодушевляет нас и служит примером, – говорят бойцы молодого пополнения» – так писал Сергей. Все-таки в жизни такими словами не говорят. Ну да ладно, ему виднее.

В этой самой статье, озаглавленной «Пришла достойная смена», среди молодых бойцов, воодушевленных и так далее, упоминался и матрос Юркин. А через несколько дней кто-то доложил Сергею, что Юркин носит нательный крест.

– Представляешь? – рассказывал мне вечером, придя со службы, Сергей. – Вызываю, спрашиваю: «Верно, что ты крест носишь?» – «Верно», – говорит. «Придется, – говорю, – снять. Советскому военнослужащему не положено». А этот мальчишка, дохляк, знаешь что ответил? «Не сниму, товарищ капитан. В уставе нету запрета крестик носить». Я терпеливо объясняю: «В уставе нет, но есть обычай, традиция. Религия, поповщина несовместима с коммунистическими идеями, а мы, Советская Армия, призваны их защищать». А он: «Что плохого, если я крест ношу? Я по службе все сполняю». – «Да ты что – верующий?» – спрашиваю. «Верующий». – «Как же тебе, – говорю, – не стыдно? Молодой парень, советскую школу кончил, а ведешь себя как старорежимная бабка, у которой вместо грамоты боженька». Ему бы помолчать, обдумать мои слова, а он, петушок, возражает: «Я школу не кончил, только шесть классов, потом работать пошел, меня на молотилке обучили. А стыдиться, товарищ капитан, мне нечего, я всегда все, что велено, сполнял. Без отказу». – «Ну, – говорю, – раз ты такой исполнительный, так давай-ка сними крестик. Нельзя в армии с крестом». Он стоит, моргает, вид растерянный, а отвечает нахально: «Не серчайте, товарищ капитан, только я не сниму». Откуда берутся такие стервецы? И ведь не из Тьмутаракани какой – из Ленинградской области, Лужского района. Черт знает что.

– Сережа, – сказала я, выслушав его рассказ и наливая в чашки чай. – А верно, что плохого в том, что он носит крестик?

– Да ты что? – уставился он на меня. – Не должно быть у нас в армии никакой поповщины. Это же реакционная штука – религия. Она только мозги затуманивает. Не понимаешь, какой от нее вред?

– В вопросах философии, может, она и вредная. Но служить, работать – разве мешает? Ты сам говорил, что Юркин исполнительный, непьющий.

– Ну говорил. – В тоне Сергея я впервые услышала раздраженные нотки. – Я не могу положиться на бойца, у которого в голове вместо сознательности поповские бредни.

Быстрыми глотками он допил чай и перевернул чашку кверху дном.

Сергей дал Юркину сутки, чтобы «обдумать и поступить как положено». Юркин крестик не снял. Что было делать? На комсомольское собрание для проработки не потащишь: Юрки из несоюзной молодежи. Пошел Сергей к замполиту полка, доложил, спросил совета. А тот рассердился даже. Дескать, ты, Сергей Егорыч, не первый год служишь, сам должен соображать, что в таких случаях делают. Какой у нас принцип воспитания? Убеждение. А если убеждение не помогает, то? Вот и действуй.

Убеждению строптивец не поддавался. И тогда Сергей перешел ко второй части формулы воспитания.

Подробностей я не знаю. Знаю только, что крестик с Юркина сняли (или сорвали) двое старослужащих – по приказу Сергея.

Был зимний вечер, за окном мела метель. Она целеустремленно выдувала тепло из нашего щитового дома, содрогавшегося от ударов ветра. Помню, как раз в тот вечер я производила генеральный осмотр своего гардероба, чтобы отобрать тряпки, пригодные для пеленок. (Шел пятый месяц моей беременности. Мы, как видите, времени не теряли.) А Сергей сидел, обложившись газетами, за столом – обеденным и письменным одновременно, – и что-то, по обыкновению, писал своим крупным почерком.

В дверь постучали. Я выглянула. Соседка, жена штабного офицера, сказала, что к нам пришел какой-то матрос. Он и стоял у входной двери – маленький, облепленный снегом. Я велела ему отряхнуться (он отряхнулся, как щенок, вылезший из воды, сбил снег с шапки и ботинок) и впустила в комнату.

Юркин был щупленький и неказистый – типичное дитя голодного военного времени. Коротко стриженная белобрысая голова сидела на длинной шее, торчавшей из мокрого ворота шинели, – на неправдоподобно тонкой беззащитной шее.

– Садись, Юркин. – Сергей кивнул на стул, с которого я поспешно убрала свое тряпье.

– Не, я постою. – У Юркина был голос, словно он подражал интонации старой женщины. Его бледно-зеленые глаза беспокойно бегали, и весь он казался напряженным, трепещущим. – Товарищ капитан, – сказал он тихо, – вы крестик отдайте обратно.

– Ты сядь. Давай, давай, садись, Юркин. – Сергей, надавив на плечи матроса, заставил его сесть. – Послушай. Как ты думаешь, почему у нас после революции церкви закрыли и кресты посбивали? Ну, почему?