Девичий паровозик
Шрифт:
Я с сожалением вернулся в наше сумрачное жилище. Стол порадовал меня. Во всем чувствовались заботливые женские руки. Тонкие пластинки ветчины были переложены свежими огурчиками. Чуть поодаль лежали пальчики охотничьих колбасок. По центру стояла тарелка с запеченной радужной форелью украшенная дольками лимона. Отдельно высилась ваза с фруктами. На сладкое были эклеры, крекер и немецкие галеты.
– Пока чай вскипит, может, мы начнем с вина. Правда, оно теплое, – предложила Маша.
– Пойдет. Давайте я открою.
– Не уверена, такое не такое? Выбирала. Очень хотелось угодить. Две бутылки взяла..
– Маша! Даже «казенка» необыкновенно хороша, когда девушка нравится. А уж если нет, так тут уж ничего не попишешь. За что пьем?
– За встречу!
– Хочу за любовь!
– Нет. За встречу будет как то лучше нельзя так словами бросаться походя.– Промолвила она в смущеньи.
– Значит за многострадальную встречу! Ура!
– Nous vaincrons! Ура! Ура!
– Нет, вино совсем не хуже Маша. Вы угадали.
– Я так старалась. Вы бы только знали, как я готовилась.
Лицо у Маши приняло естественный оттенок бледности. В нем читалась начитанность, Чехов, Толстой, Куприн и в глазах была та особая утонченность, что так нравится нам мужчинам и которая ничего общего не имеет с пошлостью и развязностью. Наверно только русские женщины могут быть так возвышены, чувственны и готовы на самопожертвование.
– Почему-то вы мне сейчас напоминаете гимназистку, – сказал я и улыбнулся.
– Ну, это не так давно было. Я иногда смотрю на себя в зеркало и удивляюсь. Неужели это и, правда я. Совсем взрослая стала и не нужно отпрашиваться у мамы, и по любому пустяку держать ответ.
– Ваша мама тоже была строгая?
– Ну не без того. Тогда мне это казалось естественным, а вот сейчас вспоминаю те годы и думаю, все же ребенок есть ребенок и на одних запретах, строгости и послушании нельзя строить взаимоотношения в семье. Но детство прошло, как прошло и ничего тут не вернуть, тем более ее уже нет с нами и поминать ее плохо не хотелось бы. Люди такие разные.
– Это верно. Сколько людей столько характеров.
– Одного я ей простить не могу, что когда заболела, так скоропалительно отдала, буквально выпихнула меня замуж. Ей казалось главным до своей смерти обязательно увидеть меня под венцом.
– Это был брак по расчету?
– Ну в общем да и нет.
– Это как?
– Ну если в расчет брать деньги. У моего мужа никогда не было больших денег. Он государственный чиновник средней руки. Из хорошей семьи. У них дом на Мещанской с братом, которые они сдают и имеют доход. Ну и жалование, взятки, подарки, подношения от просителей. Я это все ненавижу. Он знает это и, тем не менее, каждый вечер перечисляет мне, кто, сколько, и за что, ему вручил ту, или иную сумму. По натуре он не злой, но меня рассматривает, прежде всего, как вещь, которую можно употреблять, прежде всего для одной цели. Я его никогда не любила, да что там любила даже не испытывала симпатии. От бессилия и беспросветности мне порой даже хочется наложить на себя руки. Конечно, я этого не сделаю, но мысли такие сами по себе ужасны и недостойны меня. Ведь я тоже человек и меня хоть самую малость можно уважать, считаться со мной.
– А возраст?
– С этим я уже смирилась. Что-то мы не пьем. Давайте еще.
– Помаленьку?
– Лейте! Не стесняйтесь! – Она озорно засмеялась, и добавила.– А то я хандрю. Вы следите за мной. Мы же не грустить собрались и мои печальные истории слушать.
– Ма-а-а-а-аша-а-а!!!
– Мария Александровна! – Поправила она.
– Ух как!
– И почаще!
– Слушаюсь и повинуюсь моя госпожа.
– Давно бы так. Наливайте сразу и по третьему бокалу.
– Мы не спешим?
– Хочу быть пьяная.
– Пьяная?
– Пьяная и веселая. Se promener ainsi se promener.
– Что бы все забыть?
– Все все! И хозяйку, и Петербург, и прошлую жизнь. Я когда выпью становлюсь сама собой. Естественная. Даже сама себе нравлюсь.
– Ну, значит третий тост за вас. Сам Бог велел.
– Поддерживаю.
Я передвинул стул поближе к ней и сел почти вплотную.
– Не поняла вашего демарша, – сказала она, покосившись на меня и морща смешно лобик, – лучше яблоки порежьте и садитесь, где сидели, а то я вас не вижу совсем.
Я убрал темный завиток волос и поцеловал ее в розовое ушко.
– Вы видите у меня в руке нож, – повела она плечом, как бы сбрасывая что-то, – сами не режете и мне мешаете.
– Так уж и мешаю?
– Конечно! Мы так хорошо беседовали. Я жду, что вы про себя расскажите. Я ведь совсем о вас ничего не знаю. Давайте назад, и это, – она подняла руку и покрутила ей неопределенно в воздухе. Этот жест видимо означал, чтобы все вернулось на круги своя. Я с сожалением отодвинулся на полшага.
– Нет! Сядьте напротив. Ну, пожалуйста, прошу вас. Мне очень надо видеть ваше лицо. Я люблю на него смотреть.
Я, сделав губы трубочкой, промычал что-то неопределенно-обиженное и пересел напротив.
– Вот теперь вы молодец! L’homme admirable! – Она нагнулась через стол и поцеловала меня в губы.– Не дуйтесь. У нас уйма времени.
Но она ошиблась. Как раз в это время послышались шаги у двери, заскрипели половицы крыльца, и кто-то постучался. Маша надув щеки закатила смешно глаза и приложила палец к губам.
– Тс-с! Кто там? – зашептала она.
– Не знаю, – ответил я тоже шепотом.– Если хозяйка, обойдется. У нас сонный час.
Опять постучали, но более требовательно.
– Что уж там! Придется впустить, а то подумает не бог весть что. Так будет лучше, – проговорила она.
Я со вздохом пошел открывать. В проеме с обезоруживающей улыбкой возник Константин.
– Сударь!!! Как я рад видеть вас в нашем забытом богом уголке! Не ожидал!
– Привет Костя. Сто лет.
– Ты как не рад?