Чтение онлайн

И вдруг все это рухнуло.

Бабушка серьезно заболела.

Раз вечером она позвала к себе Литу и ласково, тихо заговорила с ней прерывавшимся от слабости голосом:

– Литочек мой, деточка моя родненькая!.. Ты уж теперь не маленькая; вот я и хочу тебе сказать: если пришел мне час умереть - не горюй очень и не плачь обо мне, моя рыбка, помни, что мне будет хорошо; авось Господь Бог меня к Себе примет; а ты уж без помощи не останешься.

– Бабушка, бабушка!
– вскричала Лита, вне себя от горя и изумления.

Мысль о смерти была еще чужда и страшна ей... Но старушка тихо ее остановила:

– Постой, голубка... Мне что-то трудно говорить, я хочу сказать: я уж обо всем распорядилась; у тебя в Петербурге есть тетки - мамы твоей покойной сестры, - и бабушка та еще жива, хоть и старенькая. К ним тебя Иван Феодорович и отвезет, в случае если мой час настал. Они - твои родные и, Бог даст, тебя не обидят... сироточка ты моя!
– И бабушкин голос задрожал и оборвался.

– Бабушка! Миленькая!
– страстно закричала Лита.
– Не надо умирать! Пожалуйста, родненькая! Не надо! А уж если умрешь, так возьми и меня с собою!

Лита неутешно плакала и умоляла бабушку не умирать; но все ее мольбы были напрасны - в конце зимы бабушка тихо скончалась, точно заснула. И лежала в гробу красивая и улыбалась той счастливой улыбкой, которой часто улыбаются мертвые, точно желая сказать оставшимся, что смерть вовсе не так ужасна... А Лита плакала и не понимала, как бабушка может улыбаться, оставляя ее тут одну.

Много ей пришлось еще плакать после этого...

С горькими слезами простилась она и с Соней, с милым белым домиком, со старой служанкой Варварой, даже Бобку и Матроса расцеловала в грустные морды, - они точно чуяли общую тревогу, - и Иван Феодорович, старый приятель бабушки, повез Литу в чужой, далекий Петербург.

9 марта 1895 года солнце "вступило в знак Овна" в 8 часов 59 минут утра, по сообщению календаря, и началась весна. Но это только по календарю. На самом деле оказалось, что совсем нет никакого солнца. День был серый-серый, и только кое-где поднималось что-то вроде желтоватого тумана. Грязный снег лежал по улицам, а река только немного вздула свой почерневший лед, словно стараясь и еще не находя сил разбить его. Деревья стояли голые, черные, вороны с карканьем летали над ними, и ранняя весна была похожа скорее на позднюю осень - без солнца, без света, без жизни. Так болезненная, надломленная юность кажется иногда старообразной без улыбки, без смеха, без радости.

В такой день дрожащая, заплаканная Лита очутилась в Петербурге. Было только пять часов, а казалось, совсем сумерки.

– Здесь всегда так?..
– со страхом спросила она Ивана Феодоровича, за руку которого держалась, как маленькая.

– Что - так?

– Так темно.

– Ну нет!
– успокоил он ее.
– Просто сегодня погода плохая.

Лита недоверчиво примолкла. Пока они ехали долго от вокзала по грязным шумным улицам, переезжали какие-то мосты, ехали опять, все дальше, дальше, она молчала и, широко открыв глаза, глядела по сторонам. Как это все было не похоже на веселый красивый Киев, где так много солнца и такие прелестные дома!.. А какой-то будет дом, где она будет жить? И какие у нее тети? И какая бабушка? Похожа ли она на ее бабушку? При мысли о бабушке опять у нее слезы подступили к горлу. Но она решила больше не плакать.

– А там есть дети?
– спросила она своего спутника.

– Н-нет... не думаю... твои тетки не замужем...
– отвечал он и опять замолчал.

Извозчик наконец подвез их к воротам коричневого дома с белыми колоннами и сказал:

– Вот, барин, этот номер-то, что ли?

– Этот самый!
– протерев очки и прочитав надпись на воротах, сказал Иван Феодорович.
– Выходи, Литочка, приехали!..

С сильно бьющимся сердцем пошла она за ним по мосткам. Задребезжал колокольчик, залаяла собака, заскрипели ворота, послышались встревоженные голоса, и показались любопытные лица. А через несколько минут Лита уже стояла в жарко натопленной маленькой передней, где пахло постным маслом.

Тощенький мужичок внес ее корзинку и чемоданчик, здоровая девушка бросилась в комнаты, через минуту показалась старая горничная с подвязанными зубами и заговорила:

– Пожалуйста, разденьтесь, Агния Дмитриевна сейчас идут.

Пока раскутывали Литу и снимали шубу со старика, в дверях появилась сухая, костлявая женщина с когда-то рыжеватыми, а теперь наполовину седыми волосами, с широким носом и калмыцкими скулами, в черном шерстяном платье.

– Агния Дмитриевна?
– полувопросительно сказал Иван Феодорович, двигаясь к ней навстречу.

– Она самая и есть...
– боком подавая руку, сказала Агния.
– Верно, господин Левченко?

– Именно-с. Вот доставил вам вашу племянницу, - стараясь быть любезным и подталкивая вперед оробевшую Литу, сказал старик.

– Очень вам благодарна. Это и есть Мелитина?
– спросила Агния, хотя, разумеется, другой девочки быть не могло.

Лита сделала ей реверанс, Агния взяла ее за плечо и слегка повернула к свету. Она глядела с минуту на тоненькую бледную темноволосую девочку в траурном платье, потом сухо промолвила:

– Не в Рябининых пошла.

Потом повернулась к Ивану Феодоровичу и сказала:

– Однако пожалуйте чаю с дороги... Маринушка, самовар в большую столовую подай и вели Лушке привезти бабушку!..

Итак, Лита была принята в рябининском доме.

III

За чаем Лита увидела Евдокию Даниловну, у которой ее заставили поцеловать ручку. Евдокия Даниловна совсем не была похожа на ее беленькую бабушку; старуха посмотрела на нее мутными сердитыми глазами и забормотала что-то, что трудно было понять. Прислушиваясь, Лита разобрала:

– Я ей тогда говорила: не бери эту чашечку... чашечка дареная, а она взяла да и упустила из рук-то. И расколола... любимую мою чашечку... говорила я ей!..

Кто, когда, какую чашечку разбил, осталось невыясненным, но никто на ее жалобу и не обратил ни малейшего внимания. Луша поила ее чаем, а Агния Дмитриевна угощала гостя и беседовала с ним. Он сочувственно поглядывал на притихшую девочку и решился спросить Агнию:

– Как же вы решите с барышней?..

Лита насторожилась, поняв, что речь идет о ее судьбе.