Чтение онлайн

К тому же это мой шанс самой отыскать на карте новые пометки. Иногда они обозначают что-то очень большое — например, полуразрушенный замок: он появился в прошлом году с легендой о медведе, который когда-то был человеком. А иногда что-то совсем крошечное — например, волчий коготь к сказке о том, как одна отважная малышка разогнала целую стаю волков. Об этом Анатолий рассказывал мне, когда я была такой же маленькой, как та девочка, и подарил тот самый, как он уверял, коготь. Я до сих пор храню его у себя под подушкой. Иногда от одного прикосновения к нему я чувствую прилив смелости, но бывает, что при виде этого хищно изогнутого чёрного крюка размером с мой большой палец мне хочется ещё плотнее закутаться в одеяла.

Я веду взглядом по карте вдоль узкой тропинки, которая змеится через лес на север. В зарослях деревьев таятся волки и росомахи, барсуки и медведи, змеи и белки. За первой из пяти хижин Анатолия тропа обрывается, и я перевожу взгляд на речку Серебрянку, усеянную плывущими льдинами.

— Избушка Яги опять на новом месте. — Я тыкаю пальцем в нарисованный среди сосняка домик на хлипких курьих ножках.

— Зима в этом году суровая выдалась, — угрюмо кивает Анатолий, — бедолага избушка так промёрзла, что у неё коленки полопались. Вскочила она среди ночи, и треск по округе пошёл, будто раскаты грома. Я хоть за тридевять земель был, и то услышал. А изба на юг как припустит, лапы по бережку речному тум-тум! А как отогрелась, в сосняке глухом схоронилась, где потеплее. Ох и заругалась на неё Яга! Ей-то, Яге, не по нраву соседство с живыми. Она только души мёртвых привечает.

— Ишь, что выдумал, души мёртвых, избы с курьими ногами. — Мамочка складывает на груди руки и укоризненно качает головой. — И зачем ты, Анатолий, забиваешь девочке голову всякими небылицами?

— Если я о чём и рассказываю, так оно и было. Почти всё, — тихо говорит Анатолий и смотрит на меня. Под его ясным взглядом мне хочется сказать ему, что я верю в правдивость его рассказов. Но вместо этого молча встаю из-за столика и беру с каминной полки продолговатую деревянную шкатулку, где храню любимую чернильную ручку и копию карты Анатолия. Я срисовала её, когда он приходил к нам в прошлый раз, и, хотя моя карта не такая точная, как его, всё равно горжусь ею. Разворачиваю карту на столике и старательно пририсовываю новую стоянку избушки.

Мамочка скрывается на кухне, всё ещё ворча про небылицы. Она верит только в те вещи, которые может увидеть собственными глазами. Впрочем, она не всегда принимала в штыки байки Анатолия. Когда я была маленькой, Мамочка сама рассказывала их мне перед сном, правда, в свойственной ей прозаичной манере. Или напевала мне песни своих предков, где говорилось о силе природы и целительной магии леса. Но, похоже, она считает, что в двенадцать лет мне уже не пристало верить в сказки.

В прошлый раз Анатолий засиделся у нас допоздна, и, когда Мамочка отправила меня в постель, я слышала, как она жаловалась Анатолию, что из-за его историй я одержима фантазиями о своём прошлом и это её очень тревожит. Анатолий ответил, что, раз я зачарованная девочка-медведь, эти фантазии меня никогда не оставят. На что Мамочка возразила: ради моего же блага мне было бы полезнее считать себя деревенской, чем блуждать мыслями в его россказнях о лесе. На этом месте я повернулась на другой бок, не желая ничего больше слышать, и велела себе заснуть.

Я дорисовываю избушку Яги и снова склоняюсь над картой Анатолия в поисках чего-нибудь нового. Но взгляд сам собой упирается в Синь-гору, и я никак не могу отвести от неё глаз. На высоком склоне обозначена медвежья пещера, возле которой меня нашли, а в ней нарисована я, свернувшаяся калачиком в лапах Царицы-Медведицы — Анатолий называет так выкормившую меня медведицу, подчёркивая, что она царит в Снежном лесу.

В ногах у меня снова закипает зуд, как недавно от призывов снегиря. За окном сверкает нетронутый снег, и меня захлёстывает неистовое желание оставить на нём свои следы. Но голос Анатолия вовремя отвлекает меня.

— Вот медвежья пещера, — говорит он, поглаживая пальцами знак на склоне горы, — здесь твоя Мамочка нашла самое драгоценное из всех сокровищ Снежного леса.

Мамочка ставит передо мной кружку сбитня и легонько целует меня в макушку. Она улыбается Анатолию, тот улыбается в ответ, не отводя по своей давней привычке взгляда, и на какой-то момент мне кажется, что мы втроём составляем единое целое. Как будто мы настоящая семья.

— Ты к нам надолго? — брякаю я не подумав и тут же жалею, видя, как Анатолий от смущения краснеет до ушей.

Мамочка склоняется долить в заварочный чайник кипятку из самовара. Поворачивает краник в его блестящем медью пузатом боку, и вырвавшийся пар удачно скрывает смущение Анатолия.

— А это что? — Мамочка указывает на малюсенький значок на карте.

Я рассматриваю треугольничек у верхушки ствола стройной берёзы. В нём буква «Н», увенчанная крошечной короной.

— Новый значок! — Возбуждение смывает мимолётный укол досады на то, что не я нашла новую пометку на карте. — И он связан с принцессой Настасьей!

Буковка «Н» с короной — явно её эмблема. Анатолий уже рассказывал мне о Настасье и даже намекал, что я могу быть её дочерью. От мысли, что моя догадка верна и что я могла бы узнать о Настасье побольше, у меня перехватывает дух, как будто я лечу с ледяной горки.

Анатолий достаёт из кармана завёрнутый в тряпицу предмет и протягивает мне. Он увесистый, еле умещается на моей ладони и даже сквозь материю холодит кожу.

Мышеловчик тут же высовывается из своей норки за очагом и, раздувая ноздри, нюхает воздух. Он у нас страстный охотник, и гордость не позволяет ему клянчить подачки, разве что Анатолий притащит нам налима. Но в свёртке что-то совсем другое.

Там плоский треугольник льдисто-голубого цвета, гладкий и прозрачный, как стекло, с острыми гранями и вершинами. В его основании Анатолий провертел дырочку и пропустил через неё кожаный шнурок, так что вещицу можно носить на шее как кулон. От неё веет неестественным холодом, как будто внутри бушует снежная буря.

Так и не унюхав вожделенного налима, Мышеловчик скорбно опускает уголки рта, но всё же чует, что грядёт очередной увлекательный рассказ, и, взбежав мне на плечо, выжидающе глядит на Анатолия.

Я вдыхаю знакомый запах Мышеловчика — пыли с землистыми нотками мускуса — и тянусь погладить его, но он отталкивает мой палец. Мышеловчик обожает сидеть у меня на плече, но нежностей не признаёт.

— Это наконечник стрелы?

Я подношу вещицу к окну, и она мерцает лучистым звёздным светом.

— Да, и это тебе, — говорит Анатолий, — он от последней стрелы принцессы Настасьи.

Его голос срывается, и он спешит отпить чаю.

— Какой красивый! Спасибо.

Я осторожно надеваю шнурок на шею, стараясь не задеть Мышеловчика, потом поворачиваюсь показать Мамочке.