Девочка-медведь
Шрифт:
Впереди уже виден край Снежного леса. Речка Серебрянка впадает в лежащую полумесяцем и затянутую толстым зеленоватым льдом бухту, а дальше до самого горизонта синеет море-океан, местами ещё заляпанный сгустками ослепительно-белого снега.
На востоке между землёй и океаном высится вулкан, его вершина теряется в густой мгле. Сквозь неё пробиваются языки пламени, снопами рассыпаются оранжевые и жёлтые искры. Я поднимаю глаза к крыше избушки и вдруг понимаю, что она вся из дерева и от любой искры рискует загореться как спичка.
— Как нам пробраться к Липовому дереву, чтобы вулкан не спалил нас? — шепчу я.
Елена потягивается и спросонья трёт глаза. Потом глядит вдаль:
— Мы уже у Сурового моря! Ещё чуть-чуть вдоль берега, и мы достигнем вулкана, — довольно улыбается она и кладёт руку мне на спину.
Избушка спрыгивает на ледяную корку речки, курьи ножки скользят и разъезжаются, я пугаюсь, как бы она, потеряв равновесие, не завалилась на бок. Юрий визжит, съезжая к самому краю крыльца, Мышеловчика отбрасывает назад, и он сильнее вцепляется коготками мне в ухо.
Оглушительный скрежет, толчок, избушка рывком выпрямляется и плавно скользит по льду Зелёной бухты.
— Что это там? — Елена разглядывает тёмные очертания чего-то большого у противоположного края бухты. По мере нашего приближения оно разрастается в целую громаду, и, когда её форма приобретает чёткость, меня пробирает радостная дрожь — умница избушка придумала, как доставить нас к Огнепылкому вулкану, не подпалившись в его пламени!
— Мышеловчик, ау, — я мотаю головой, чтобы он снова не заснул, — посмотри, какой корабль!
— Ну вижу, — Мышеловчик снова свешивается с моей головы и довольно ухмыляется, — сказала же девчонка-яга, что избушка доставит нас в целости и невредимости. Ясно, что к вулкану безопасней подплыть, чем чесать по суше!
Я улыбаюсь, потому что Мышеловчик снова прав — что, как не ледяная вода, лучше всего убережёт нас с избушкой от пламенных «приветов» Огнепылкого вулкана? Корабль всё ближе, и я восхищённо разглядываю его. Он и правда громадина: на палубах без труда рассядутся штук пять избушек.
Высоченные выбеленные инеем мачты упираются в небо, длинный заострённый нос посверкивает звездчатыми наледями.
— Замёрзший корабль! — Елена в восторге хлопает в ладоши. — Анатолий о таком рассказывал! — она поворачивается ко мне, глаза сияют, как лёд на палубе. — Ты же знаешь эту историю?
Я мотаю головой. Саму историю я помню, но всегда считала, что это чистая выдумка и правды в ней ни на грош. Но сейчас, похоже, мне не мешает снова послушать её.
Елена подбирает с крыльца одеяло, поплотнее закутывается и, пока избушка преодолевает последний отрезок пути до сверкающего инеем корабля, начинает рассказ, как это обычно делает Анатолий: «Давно ль это было, недавно ли…»
Давно ль это было, недавно ли, а только бороздили небо корабли летучие. Служили им крыльями фантазии заоблачные да вера в чудеса бездонная. Жадные до приключений, гуляли они привольно на просторах небес лазоревых, как киты на просторах морских.
Но с годами теряло воображение высоту свою заоблачную, а вера — глубину свою бездонную, пока не стали они большой редкостью, а корабли летучие один за другим морю сдались — одни торговыми судами сделались, другие людей по морю-океану возить взялись, третьи на службу военную подались. Были и те, что в пучину морскую ушли, сиренам да змеям морским приют дали, но таких было совсем мало.
Вскоре всего один летучий корабль остался, а капитана его юного Кощеем звали. Сотню лет по небесам летал, по-над облаками скользил, едва верхушек их курчавых касаясь, пока весь не изморщинился да не поседел, как море бушующее, белой пеной закипающее. Угасала помаленьку жизнь Кощея. И обуяла его грусть-тоска жестокая, что не дано ему жизнью жить вечной, на корабле по небу летаючи.
И придумал Кощей уловку хитроумную. Улетел за край мира да за звезду Полярную, дальше которой один только остров Буян и есть. Там и спрятал он душу свою, глубоко под корнями Дуба Могучего закопал, и руки потирал, что заживёт жизнью вечной, по небу на корабле своём летаючи.
Следом за душой Кощей имени своего лишился и звался с тех пор Бессмертным Великаном. А потом потерял дар воображения безбрежного и веру в чудеса несокрушимую, что корабль его на лету держали. Свалился летучий корабль в море Суровое, брызги столбами взметнул, а Великан впал в ярость великую да тоску чёрную, переломил он грот-мачту толстенную и вихрем в лес Снежный умчался, а корабль бросил по воле волн болтаться.
Дрейфовал он, дрейфовал, одинокий и заброшенный, пока рыбакам на глаза не попался. Забрались рыбаки на борт всей артелью, грот-мачту починили, носовую мачту поправили, лебёдку для сетей рыболовных поставили. Получилось у них судно рыболовное, как нельзя лучшее. Ходили рыбаки по морю Суровому от Востока Тихого до Запада Штормистого, рыбу промышляли, капусту морскую да краба клешнястого.
В заботах, как побольше улова в сети свои набрать, ни на фантазии их не хватало, ни на веру в чудеса, и оттого корабль их больше в небо не взлетал да по-над облаками не плавал.
Долго ли, коротко ли, а полюбил один из рыбаков девушку прекрасную, что на берегу бухты Зелёной ему встретилась. Взлетело его сердце влюблённое, и почувствовал он себя таким лёгким, что впору по пене морской словно посуху гулять. На его счастье, девушка тоже его полюбила, справили они свадьбу, и подарили им рыбаки корабль свой, как нельзя лучший, а сами на прежний вернулись.
Столько любви в душах рыбака и жены его плескалось, столько воображения заоблачного да веры бездонной, что едва вышли они в море месяцем медовым нарадоваться, как взмыл их корабль под самые небеса, паруса под ветром раздул, нос острый в улыбке изогнул, на счастье их глядючи. Полетели они за край мира, да за звезду Полярную до самого острова Буяна и ещё дальше.
А как времена года семь раз сменились, пристали рыбак с женой к берегу Зелёной бухты. Пришло жене время ребёнка родить, и решили они домик себе в лесу справить. А корабль снова один-одинёшенек на волнах болтаться остался. Но прежде чем на берег сойти, начертали рыбак с женой на верхней кромке слова заветные: «Для искателей приключений, кому не занимать воображения и веры в чудеса».
Однажды зимой лютой нашёл Дед Мороз корабль тот позабытый да позаброшенный. Уселся на носу да столько мороза напустил трескучего, что замёрз корабль, весь льдом да инеем покрылся. Спит с тех пор корабль замороженный, и всё-то снится ему, что однажды поднимутся на борт его люди, фантазий да веры в чудеса исполненные, и взлетит он снова небеса бороздить бескрайние.
Глава 26. Замерзший корабль
У края сковавшего бухту ледяного панциря избушка ловко тормозит юзом. Столько лёгкости в её размашистых движениях, столько шальной радости, даже окошки настежь распахнулись. Дай ей волю, думаю я, песню от восторга загорланит.
Замёрзший корабль возвышается над нами, переливается ослепительными ледяными блёстками. Избушка в один гигантский прыжок перепрыгивает на корабль и важно ступает по палубе. Лёд под её лапами трещит, дерево скрипит, корабль всей махиной вздрагивает, пробуждаясь к жизни.
На остром носу корабля избушка усаживается и свешивает с бортов свои курьи ножки. Те вытягиваются, пока не касаются ледяной поверхности океана. Дверь избушки расплывается широкой улыбкой, отчего свесы крыши приподнимаются и комкаются.
Громовой «кр-р-ряк!» внезапно разрывает воздух. Корабль резко подаётся вниз, а с ним проваливается в желудок моё сердце. Следует ещё один «кр-р-ряк!», потом ещё и ещё, корабль тяжело переваливается с боку на бок. Гулкие удары ритмично раскатываются где-то под нами, лёд оглушительно трещит.
Я свешиваюсь с крыльца посмотреть, откуда этот адский треск, Мышеловчик спрыгивает вниз и как угорелый мчится к поручням палубы.
— Изба ломает лапами лёд! — вопит он сквозь какофонию тресков и плесков. — Сейчас поплывём!
В следующий миг Мышеловчик снова на крыше избушки и всем своим невеликим тельцем клонится к востоку, словно налегает на огромный штурвал, способный сдвинуть корабль с места:
— Курс на Огнепылкий вулкан!
Лёд вокруг нас разлетается осколками и стонет, словно пробуждающийся ото сна исполинский зверь. Корабль даёт резкий крен, снова отсылая моё сердце в желудок, и с душераздирающим скрежетом проваливается сквозь лёд. Волны ледяного крошева переливаются через борта, и на миг я обмираю от ужаса, что сейчас мы всем кораблём уйдём на дно. Но нет, вода выталкивает корабль вверх, и моё сердце подпрыгивает.
Юрий визжит, Иван рычит, Блакистон ухает. Мышеловчик ликующе цыкает, Елена на радостях пританцовывает.
Избушка начинает грести, то откидываясь назад, то наклоняясь, совсем как заправский гребец. Её сильные лапы расталкивают воду с плавающими в ней кусками льда. Отброшенные мощными гребками, они колышутся на воде, то погружаясь, то всплывая, и пропадают вдали, когда избушка выводит корабль в чистые ото льда воды. Из-под половиц позади Юрия вдруг вырывается мясистый зелёный побег. Юрий подскакивает, вращает выпученными от испуга глазами и на подламывающихся ногах, поскуливая, отбегает подальше. Побег растёт вверх и разворачивает над избушкой огромные, как паруса, листья.