Девушка из Хиросимы
Шрифт:
После недолгого молчания Сумико спросила:
— Ас Яэтян связались?
Связались. Яэтян уже не работает на заводе.
Убежала?
У них на заводе произошла история. Их заставляли работать по пятнадцать часов, и надсмотрщики насильно впрыскивали всем хиропон… такое лекарство, чтобы не засыпали. И страшно измывались, особенно один нисей… сержант Джэк Танака. Нехорошие вещи делал… В конце концов девчонки не выдержали и ночью подкараулили его во дворе, накрыли рогожей и отколотили так, что его увезли в больницу. После этого солдаты из заводской охраны стали подряд избивать всех работниц, и Яэтян тоже здорово досталось — она укусила одного… А через несколько дней Яэтян и еще несколько девчонок перерезали ночью приводные ремни, испортили конвейер в банко–формовочном цехе и убежали через окно уборной. Яэтян ищут как главную зачинщицу.
А где она сейчас?
Она зарылась… то–есть спряталась.
Как дедушка и учитель Акаги?
Рюкити кивнул. За деревом вскрикнули, приглушенно засмеялись, стали шептаться. Мимо прошли мужчина и женщина и сели за кустиком. Рюкити взял Сумико за мизинец, согнул его и продел свой мизинец. Время от времени она отмахивалась свободной рукой от комаров.
— Кто–то засунул мне письмо в рукав, — сказала она. — Пишет, что давно думает обо мне и просит прийти к часовенке. Пойду сейчас туда и посмотрю… В прошлом году в ночь Урабона Инэтян засунули в рукав двенадцать писем, она хвасталась. Я, наверно, еще получу…
Сумитян ничего не получила, — прошептал Рюкити, сжав ее мизинец. — Врешь.
Она вытащила из–за пояса листочек и передала ему.
— Это бумага «когику», хороший сорт, — сказал он, пошуршав бумажкой. — Хотя нет, это, пожалуй, «сугихара». Это, наверно, кто–нибудь из литературного кружка на Монастырской горе, недавно они достали бумагу. Вот на что тратят!
Он поднес бумажку к глазам.
— Тушью написано… А имя Сумитян тут есть? Нет? — Он засмеялся. — Если тушью написано и нет имени, значит было заготовлено заранее… Написал штук двадцать таких писем и запихал кому попадется. А сам спрятался там и ждет, кто придет… Я тоже раньше делал эти штуки, чтобы посмеяться.
Сумико выхватила у него письмо, смяла и швырнула в сторону.
— Рютян нехороший…
Он придвинулся к ней и обнял ее за плечи. Она закрыла лицо рукавом. На поляне быстро застучали барабаны, танцующие выкрикивали: «Ара–эсса–са! Са–но–ёй–ёй!» Рюкити еще крепче прижал ее к себе. Она сидела в неудобной позе, наклонившись вбок, одна нога стала неметь. Комары кусали шею и руки.
— А я все–та ки счастливый, — тихо произнес Рюкити. — Вот так сидеть и закрыть глаза…
Комаров много, — прошептала Сумико, уткнувшись лицом в его плечо.
Спустя некоторое время барабаны смолкли. Со стороны школы донеслось пение. Захлопали в ладоши. Рюкити вздохнул и отпустил Сумико.
— Идем, там будет митинг. Все наши, наверно, уже там.
Они поднялись и, сцепив мизинцы, пошли к школе.
3
Перед крыльцом выстроились парни с факелами. На поляне перед часовенкой уже кончили плясать, все потянулись к школе. Рюкити и Сумико направились к качелям в углу школьной площадки. Здесь распоряжался Сугино. Он приказал маленькому Комао пройти по шоссе дальше развилки и посмотреть, не идут ли ребята с дамбы. А Хэйскэ получил приказ проверить посты за Обезьяньим лесом.
— Сорвут митинг, — сказал Рюкити, — в Старый поселок уже приехали машины. Староста вызвал.
Наверняка сорвут, — согласился Сугино. — Все равно начнем, ребята попробуют задержать полицейских на подступах…
Кандзи приехал?
Приехал. — Сугино показал рукой в сторону деревьев в углу площадки. — Он будет оттуда говорить. Начнет Цумото у крыльца, а потом Кандзи.
Около задней калитки кто–то крикнул:
— Открываем митинг!
Факелы у крыльца исчезли, как по команде, там стало совсем темно.
— Коротко сообщу новости, ответ из Токио уже получен, — быстро заговорил Цумото. — Правительство заявило: решение не подлежит пересмотру. Поэтому в любой момент могут приступить к расширению территории базы. Поставят столбы с проволокой и начнут.
Раздались пронзительные свистюи за забором. На шоссе появились две машины, с них стали спрыгивать полицейские в шлемах. Они бежали кшкольной ограде.
Нам нельзя сидеть и ждать… Под знаменем единого национально–освободительного демократического фронта…
— Немедленно разойтись! — крикнули с полицейской машины. — Запрещаю сборище без разрешения!
Полицейские ворвались через калитку на школьную площадку и бросились к крыльцу. Раздался громкий голос в другом углу площадки из–под деревьев:
— Нам затыкают рот, но правду скрыть нельзя. База «Инола» поглотит наши земли, нам дадут жалкие гроши и скажут: катитесь куда глаза глядят. Мы и так нищие, рис видим только во сне, круглый год жрем папоротник и лопух, но господам монополистам в Токио и Осака этого мало, хотят еще приучить нас к похлебке из мха. Все наши пашни хотят залить бетоном, а нас превратить в бездомных бродяг…
Здорово говорит Кантян, — шепнул Рюкити.
К забору подкатила еще одна машина. Полицейские стали перелезать через забор в том углу, где говорил Кандзи. Парни замахали потушенными факелами, отбиваясь от полицейских дубинок. Кандзи умолк, но сейчас же у задней калитки около домика Отоё заговорил другой голос, сиплый, спокойный:
— В то время как монополистические концерны продают Японию оптом, патриоты поднимаются против американских оккупантов. Сейчас сражаются жители деревушки Утинада, а на острове Осима и у подножия горы Асама крестьяне уже сорвали попытку учре
— дить базы. И такую же борьбу провели в префектуре Ямагата и на Хоккайдо, около Саппоро. Если подняться дружно, то можно дать отпор. К нам придут на помощь рабочие, студенты, служащие, все честные японцы. Нас, японцев, восемьдесят семь миллионов, мы большой народ…
— Он же спрятался… — шепнула Сумико, теребя рукав Рюкити. — Схватят.
Рюкити покачал головой:
— Зря учитель рискует…
Через заднюю калитку вбежали полицейские. Гудки полицейских машин и свистки заглушили слова учителя Акаги. Полицейские кинулись к домику Отоё. С крыши бросили пачку листовок. На скамейку около качелей поднялся студент Икетани с рупором: