Девушка, которой нет
Шрифт:
Другой страх – ощущение чужого в квартире, на даче, в любом замкнутом личном пространстве. Особенно продуктивен этот страх вечером или ночью, когда человек один дома, все двери заперты, никто не может войти. Он моется под душем, и его настигает не звук, а ощущение шорохов или шагов. Жертва выключает воду, прислушивается, не слышит шагов Чужого, предчувствуя – сейчас в ванной погаснет свет. И рано или поздно ей придется открыть дверь и встретиться с ужасной неизвестностью.
Тысячи страхов связаны с детьми, со смертью, с сексом…
Самым привычным страхом для Кратера стало болезненное подозрение, что кто-то мерзкий-злобный наблюдает за ним, знает, даже предчувствует все его мысли, и в этом знании нет ничего снисходительного, прощающего, созидательного. Из-за этого типа ни одна живая душа, способная понять, не узнает о том, каким был Кратер.
Eurythmics: «A Whiter Shade Of Pale»
Фея металась по комнате и орала на Викентия Сергеевича, будто он был в этом виноват:
– Я-то думала – он моя иллюзия! Удивлялась, какого парня выпросила себе у вечности! Оказалось – Саня вообще не подчиняется никаким законам! Пропал, как Сергей Бодров в Кармадонском ущелье! Моя хозяйка говорит: «Ни разу его не видела». Я ей: «Ты чего, старая! Он здесь дневал и ночевал!..» Упирается: «Не было никаких мужиков!» Хоть тресни!
Викентий Сергеевич горбился над столом, ниже и ниже наклонял голову над черной поверхностью.
– Я думала, в один прекрасный день засну с ним – и не проснусь. Уйду счастливой…
Она думала, что прижмется к нему, обовьет телом и забудет все мысли, кроме одной: «Так будет всегда – не надо ни просыпаться, ни говорить, просто млеть от бесконечных прикосновений…»
Надеялась, это ощущение станет ее вечностью.
– Что вы чахнете, как Кощей? Я помогала вам? Помогала. Теперь будьте любезны понянчиться со мной. Найдите Кораблева! Я по Москве бегать устала. Я уже не только указатели, но и людей плохо вижу…
Викентий Сергеевич горько вздохнул:
– Боюсь, это очень сложно…
– У вас все сложно. Намекните, где шукать, – я поставлю раком этот город!
– Намекаю: я – не справочное бюро. Может, твой Саня в Сомали улетел. Или его очень надежно спрятали дружки-альфонсы. Или он такой же покойник, как мы с тобой, и сейчас преспокойно исчезает среди иллюзий.
– Живой он! Вот его письмо, – возмутилась Фея (она отчаянно хотела узнать слова, спрятанные в предательской белизне бумаги).
– Угу, – скептически откликнулся Викентий Сергеевич.
– Не может быть, чтобы он провалился сквозь землю!
– Угу, – повторил шеф. – Чисто теоретически, я готов поверить даже в то, что он нарисовался здесь из мира живых. Туда же и сгинул. Или ты на недельку выбралась туда. Сейчас такие случаи должны происходить всё чаще и чаще.
– Почему это? – спросила Фея, вовсе не желая, чтобы ее вновь поучали.
– Человечество создавалось не для того, чтобы копить жирок. Человечество – поле экспериментов Бога с самим собой. Жизнь и смерть – уникальные сообщающиеся сосуды, словно специально придуманные для опытов над людьми. Наш мир больше не может оставаться таким, какой он есть. Бог, – Викентий Сергеевич произносил слово «Бог» так, словно извинялся, – рано или поздно перетасует карты и сдаст снова. Возможно, то, что наши миры уже стали ближе, – это как раз новая пересдача.
– Что будет, если пуповина между мирами укрепится? Будем ходить в гости?
– В любом случае произойдет катастрофа. Миры создаются ради потрясений, чтобы стать интереснее для… кхе-кхе… Бога. Это условие продолжения жизни на Земле.
Фея задумалась: что может быть кошмарнее заточения в полутемной пыльной комнате и знания, что мир исчезнет, обернувшись космической, но беззвездной чернотой?
Унылое постукивание невеселых слов Викентия Сергеевича возвещало – все не только может, но и обязательно будет хуже. Ждите-ждите-ждите. Обратный отсчет до катастрофы пошел на часы.
Metallica: «The Unforgiven»
Поскольку чаще всего ему приходилось выступать в роли чужого кошмара, Кратер эффективно использовал свою коллекцию. Самый лучший трюк – появление Чужого.
Кирилл раздобыл магнитный ключ от пентхауса, в котором обитал Саня. В лифте Кратер сбросил экипировку МУП «Стрижи» и остался в одной гавайке и шортах. Уже составился план отхода, хоть это и не совсем в его правилах – обычно он готовил операцию, словно после ее завершения нет необходимости рассчитывать на продолжение жизни.
Остановился в холле, уставленном пальмами. Прислушался. В любом деле самый ответственный момент – последний шаг перед встречей. Он определяет расстановку сил, диспозицию будущей схватки, решает судьбы людей, вступивших в противоборство. Это всегда самые важные секунды в жизни («любимые» – назвать у Кратера не повернулся бы язык, но, безусловно, удовольствие он испытывал), развилка, современная иллюстрация рока военных лет: «На этой дороге они разделились на живых и мертвых…»
Дважды в жизни в него стреляли сразу, как только замечали. Предчувствия третьего раза не было. Он достал «Стечкина» из наплечной кобуры.
Свет зеленой лампочки не дотягивался из холла до нутра хором, с трудом вырвав из тьмы контуры дверных проемов, высоких потолков, островков мебели. В глубине лабиринта комнат шумела вода. Кратер на носочках приблизился к ванной. Шум мешал улавливать шорохи. Спина горбилась, ожидая пули из темного угла.
Из ванной слышалась песня «Всегда быть вместе не могут люди» в самом ужаснейшем из всех возможных исполнений. Кратер толкнул незапертую дверь, по ходу подумал: «Или я уже десять раз попал в ловушку, или это первый непуганый владелец пентхауса…»