Девушка в белом
Шрифт:
Теона смотрит на меня и добавляет, что у него, у нашего первого малыша, будет нос с горбинкой. И главное — шея подлиннее, и если он будет повыше ростом, тоже неплохо.
Потом у нас будет девочка, потом опять мальчик или девочка, это уже все равно, кто будет потом...
Тускнеет день, с гор надвигается темнота, за вершинами, за дальней далью тихо догорает заря. Мы сидим на пригорке. Нам видно далеко-далеко вокруг.
— Сисо, — почти шепотом говорит Теона, — мальчика мы назовем Паата, — и совсем тихо добавляет: — Патико, Пата, Пати...
— А как девочку?
— Девочку? Девочку — Хатуна.
— Хатуна — хорошо, — соглашаюсь я, — но Тамара, Кетеван или Русудан еще лучше.
Теона даже подпрыгивает от восторга и хлопает в ладоши.
— Русудан, Русико, Русудан, Русико, ой, как хорошо!
В небе проносится вспугнутая птица. По дороге идут колхозники. Они возвращаются с работы.
В селении зажигаются огни. Начинают дымить трубы, Дым тянется к горам и сползает в ущелье. Слышатся резкие удары: трах, тах, тра-та-та. Это ребятишки, перед тем как начать мыть ноги, забавляются, барабаня по тазам. Неугомонные ребятишки! Под ноги прохожим выкатываются собаки и быстро ныряют обратно в дыры плетня. В чьем-то дворе требовательно и капризно визжит свинья.
Взявшись за руки, мы медленно идем в село. Благодатный покой кругом, но в селе еще бурлит жизнь.
— Тако, Тако, — зовет засидевшуюся в гостях дочь обеспокоенная мать. И, не дозвавшись, кричит: — Чтоб тебе не вырасти!
— И куда ты запропастился, негодный мальчишка? Ну, погоди, я надеру тебе уши! — слышится из другого двора.
— Ивлиане, когда ты выйдешь во двор и поможешь мне управиться с этой горластой свиньей? — доносится из третьего.
— Что ты шумишь, баба, ну, что ты шумишь? — ворчит ленивый Ивлиане.
— Она разнесла ворота, эта свинья, потому что руки твои не умеют ничего делать прочно.
— Эй, парень, ослеп ты, что ли, теленок высосет все молоко и убежит!
«Парень», ему лет девять, изо всех сил тянет веревку, но теленок все-таки пересиливает его и ухватывает губами сосок. Он торопливо и вкусно причмокивает.
— И зачем только ты родился? — ворчит мать, отгоняя теленка, и начинает доить корову.
Кувшин глиняный, и мы слышим, как звонко ударяются тугие струи молока о стенки кувшина, звон их постепенно затихает, переходит в журчание. Мы даже видим, как глава семьи Ивлиане выжидающе не сводит глаз с жены, занятой делом. Дети уже перестали колотить в дно таза, перевернули его и моют сбитые за день ноги, опуская их в воду — сначала нерешительно, а потом смелее.
В селе наступило время ужина. Не слышно говора. У открытых дверей сидят собаки и чего-то ждут.
До нас доносится запах горячего мчади и зеленой фасоли. Журчит, выливаясь из узкого горлышка кувшина, вино.
Ужинают люди труда.
Дети отправляются спать. Но они еще успевают ущипнуть друг друга, — «убери ногу!» Потом трут ступню о ступню, обсушивая ноги, перед тем как нырнуть в чистую постель, и мгновенно затихают, — угомонились.
Ивлиане не спеша снимает рубаху и, заглядывая в кухню, где хозяйка заканчивает дела, ворчит:
— Пошевеливайся...
Она домыла посуду, вытерла руки.
Погас свет. Тишина. Нескончаемая тишина. Даже шелест деревьев замирает. Изредка взвоет собака, с реки донесется приглушенный шум мельницы, в лесной чаще прокричит сова.
Семья погружается в сон.
Мир и покой вам, семьи!
2. Мудрость жизни
И вот настает весна нашей жизни. Свадьбы мы не справляли. Просто собрались родные да несколько друзей, выпили вина, пожелали нам счастья, повеселились и ушли.
Надо было идти на отведенный нам участок и закладывать фундамент будущего дома. Участок наш на окраине села, возле пригорка. За пригорком овраг, здесь протекает ручей. Проселочная дорога огибает участок. Налево новый дом, а направо — никем еще не обжитый пустырь.
Меня не пугает пустырь. И Теону тоже. Мы начали расчищать участок от сорной травы и камней. Подошел сосед, улыбнулся, как старым друзьям, и сказал:
— A-а, пришли. Ну, здравствуйте, коли пришли.
— Как видите, пришли. Здравствуйте!
Сосед задумчиво протянул:
— Да-а, такова жизнь.
Показалась и жена соседа. Она поправила на голове платок и тоже улыбнулась, потом спросила мужа так, чтобы слышали и мы:
— Пришли?
— Пришли.
Шлепая босыми ногами, прибежал малыш и остановился, нерешительно глядя на нас.
— Подойди, подойди, родненький, — подтолкнула его к нам мать: — Подойди и поздоровайся — это наши соседи.
Я заострил топором первый кол и принялся вбивать его в твердую, неподатливую землю. Теона попросила у соседей кувшин, принесла воды и налила в ямку. В мокрую землю кол входил легче.
— Так, — одобрил сосед, — забивайте кол крепче.
Я и сам знаю, что первый кол должен стоять крепко. Иначе он расшатается и упадет. А если упадет этот кол, упадут и другие, рухнет вся ограда. Соседской свинье только и нужно, чтобы колья у нас расшатались.
Сосед, помогая нам советами, показывает на свой дом, фруктовые деревья, огород, виноградник и говорит:
— Здесь тоже был пустырь. — И, напевая, приносит лом, опускает плетень, делает ступеньки с нашей стороны, чтобы мы приходили к нему в гости, и кивает одобрительно головой: такова жизнь, друзья мои.
Прошли дни. Мы уже сделали ограду. Посадили деревья. Хотя сад у соседа очень и очень молодой, он отдал нам три лимонных и два персиковых саженца.
Мы перекопали весь двор — сеем траву койндар, готовим землю под виноградник, закладываем фундамент будущего дома, таскаем тяжелые камни. Мы очень устаем.
Сосед улыбается.
— Ничего, ничего, — так начинается жизнь.
А я уже посматриваю на пустырь, что по соседству с нашим двором. Туда скоро придет новый сосед и заложит фундамент. Я осажу ограду, сделаю для него ступеньки, и у меня тоже окажется несколько лишних саженцев. И когда он будет вбивать первый кол, я улыбнусь и скажу: