Девять
Шрифт:
Никто на приятелей не взглянул, поэтому Пакер смело сунул руки в карманы и сказал:
– Хорошенькое местечко.
Болек подошел к бару и стал о чем-то говорить с крашеной блондинкой, которая то кивала, то отрицательно качала головой. Было тихо и холодно. Болек оставил девицу в покое. Она покрутила ручку радио. Передавали «Светляков». Девица сделала погромче и прикрыла глаза.
Они направились по лестнице вверх. Длинный коридор с дверями по обе стороны. Дойдя до конца, Болек сделал пальцем неопределенное движение, и Пакер остановился, прислонившись к стене. Решил закурить. Болек посмотрел еще раз в сторону выхода на лестницу и постучался в коричневую дверь с нарисованной краской цифрой пятнадцать.
Женщина стояла на фоне окна, сразу бросалось в глаза, какая она крупная. Болек закрыл за собой дверь и передвинул засов. Женщина что-то ела из пенопластового поддона.
– Чем это так пахнет? – спросил Болек.
– Рыба с жареной картошкой, – ответила женщина.
– Ты ешь рыбу?
– Я католичка.
Он подошел и заглянул в ее «тарелку». Там уже остались только кости и последний ломтик картофеля на пластиковой вилке. Она сунула ее Болеку под нос.
Он машинально открыл рот и проглотил.
– Никогда бы не подумал.
– Что? Что я католичка?
– Нет… Что вообще у вас…
– У нас многое изменилось.
– Знаю, но…
– Дурак, тебе бы только о жратве…
– Ирина…
На ней было темное платье с люрексом, а запах духов был еще темнее, он исходил из-под выреза платья, оттуда, где терялась золотая цепочка. Каблуки-шпильки оставляли в полу маленькие вмятины. Болек смотрел на эти следы и думал о ее тяжелом теле. Она взяла со столика зеркальце, карминно-красную помаду и поправила себе губы.
– У тебя с собой? – спросил Болек.
Она повернулась спиной, расставила ноги, сунула руку под платье и подала ему пакет, завернутый в цветной целлофан. Пакет был теплый.
Болек приложил его к щеке, потом потянул носом и захохотал:
– Там ты тоже душишься.
– Поляки – это извращенцы, – ответила она.
Он подбросил сверток на ладони и спрятал в карман:
– Проверять не буду. Если что не так, я вернусь.
– Ты и так вернешься, – сказала она.
Он подошел и положил ладони ей на грудь. Она даже не пошевелилась. Он лишь почувствовал, как она становится еще тяжелее, еще массивней. Она всунула ему ляжку между ног и слегка подтолкнула.
– Лучше иди, если хочешь сюда еще вернуться.
На стоянке у бумера торчали двое. Один с одной, другой с другой стороны. Заглядывали внутрь. Завидев Болека и Пакера, они медленно отступили на несколько шагов и остались стоять, глядя, как те садятся. На них были красно-голубые спортивные костюмы. Когда черное авто исчезло, они направились к ржавому «жигуленку» и стали выгружать из него клетчатые сумки. Потом принялись таскать их к гостинице.
На коротком прямом участке пути Болек разогнался до восьмидесяти. На перекрестке тормознул, и Пакер вылетел из кресла.
– Так пристегнись, б…! – заорал Болек, хотя Пакер не сказал ни слова. Быстро оглянулся влево, на бесконечную вереницу автомобилей, взглянул в зеркало заднего вида на пустую улочку, где все еще кружилась пыль. Его нога дергалась на педали газа, и стрелка тахометра неспокойно подрагивала, как хвост разъяренного кота.
Наконец слева образовался просвет, и они стартовали. Но не вправо, как все добрые люди, а прямо на бурый газон, разделявший две полосы шоссе. Бумер подпрыгнул на бордюрном камне и встал наискосок влево, выжидая момента, чтобы вклиниться в общее движение, но было уже полтретьего, машины шли плотным потоком, сплошной стеной, на которой мелькали цветные надписи: «Совтрансавто», «KRUGER, KLEEBER», «Мариола», «МанО'К», «Вера Надежда Любовь», «OLECH», «Сельдь – Твоя Рыба, Балтика – Твое Море», – последние летели порожняком, потому что возвращались домой, на север. Пакер наконец пристегнулся и спросил, что они делают.
– Гляди назад, скажешь, если едут, – сказал Болек.
– Едут. Все время.
– Не эти, идиот! Те! Что у гостиницы были.
– Мне тех из-за этих не видно, – печально сказал Пакер.
Наконец на дороге стало свободнее, и Болек выжал сцепление. Машина дернулась вперед, но тут же встала, ерзая на месте, словно ее внезапно поразила какая-то эротическая фантазия и ей захотелось потереться обо что-нибудь боком.
– Чертова глина, – рычал Болек, дубася кулаком по рулю.
Пакер предпринял попытку съехать с кресла как можно ниже, но ремни безопасности держали его где положено, и ему ничего не оставалось, как нервно косить глазами во все стороны, но там, куда проникал его взор, никакой канарейки с мигалкой было не видать.
– Чертова глина! – кричал Болек, из-под задних колес бумера летела желтая грязь и прошлогодняя трава, проезжавшая сзади малолитражка включила дворники, и те нарисовали ей на лобовом стекле серые занавески. Болек дал задний ход, переключился на первую скорость, снова дал задний и сразу на вторую.
Бумер пополз вперед, медленно, нелепо, как во сне, а Болек смотрел, как справа приближается новая волна автомобилей. Наконец они съехали с бордюрного камня и погнали влево, сопровождаемые гудением клаксонов.
Через три километра, около цементного завода, у Пакера затекла шея.
Он повернул голову и сказал:
– Куда мы едем, Болек? Вроде мы ехали в город?
– Планы изменились. Посетим родные края.
– На х…, Болька? – с глубоким удивлением спросил Пакер.
Нa длинной пустой улице пятнами лежала тень. Голые ветви тополей и каштанов отбрасывали на асфальт сложный узор. Позади остался маленький кирпичный костел на пригорке, и заросли акаций, и сосновый перелесок. Сейчас они ехали медленно, будто против течения времени. С правой стороны, на площади, похожей на лесную поляну, стоял большой деревянный дом – из тех, что до войны строили на отвоцком направлении. Здесь таких было немного. Собственно, он один. Двухэтажный, с покатой крышей, с прилепившимся к нему крыльцом и с верандами, которые проявляли явную склонность отделиться от остальной части здания. Серые, прибитые поперек доски обшивки были похожи на жалюзи. Из щелей сыпались опилки и сухие листья. Болек сказал, что раньше дом был больше, и Пакер согласился:
– Да. Но та половина завалилась. Зато тем, кто в этой, было чем топить зимой.
– А тем, кто в той?
Пакер пожал плечами:
– Наверно, они переехали.
Подальше от асфальта, за металлическими сетками и голыми ветками малины и сирени, прятались бурые кубики домов с плоскими крышами, покрытыми толем. Сквозь темные стекла виднелись горшки с пеларгониями и многоножками. Цветы выдавали человеческое присутствие, впрочем, возможно, там не жили, просто кто-то заходил поливать цветы. Они ехали медленно, а за окном будто крутили старый фильм из тех, где мужчины в лавсановых костюмах ходят свободным, уверенным шагом. Они идут на станцию, там садятся в желто-синие вагоны электрички, а днем приезжают на них обратно, потом идут по тропинке, протоптанной среди диких трав, между ивняком и березовыми рощицами; они идут немного усталые, но спокойные, ибо время стоит на месте и цены на продукты питания меняются редко, хотя конвульсивно, а значит, несколько нереально, и нет в этом того тихого ежедневного предательства, как в наши дни. Женщины приносят продукты в авоськах, которые служили еще их матерям и послужат дочерям, вместе с тяжелыми стеклянными сифонами с пластмассовым рычагом в виде пистолетной рукоятки, и пустыми, бережно сложенными пакетами из-под сахарного песка, и банками из-под варенья, молочными бутылками, жестяными, раскрашенными коробками от леденцов, целлофановыми мешочками, бидонами для квашеной капусты из бочонка в частном магазинчике на углу, вместе с сотней других вещей, чей круговорот замедлял вращение мира настолько, что между поздним субботним утром и воскресным днем наступала самая обыкновенная вечность, заполненная воркованием голубиных стай в лазурном, остановленном раз и навсегда небе.