Чтение онлайн

Неловкими от страсти пальцами она помогла ему раздеться. Она думала, почему никто никогда не говорил ей, что тело мужчины намного прекраснее тела бога, что неловкость страсти приносит больше удовлетворения, чем самый совершенный ритуал, что секунда близости с мужчиной стоит больше, чем целая жизнь праведной девственницы? Даже боги совокуплялись со своими божественными наложницами; ритм их тел, соединившихся в любовном акте, отбрасывал тени на мир людей.

Теперь, когда любовь охватила их целиком, его руки легко заскользили по ней. Откуда-то из прошлого пришли воспоминания, помогавшие его пальцам безошибочно прокладывать путь в неизведанных изгибах ее тела. Он почувствовал ее нерешительность и колебания — для нее это было странно и ново. У нее не было воспоминаний, которые могли бы направлять ее, только инстинкт и врезавшиеся в память сцены с участием охваченных страстью божеств.

Но когда он вошел в нее и они полностью отдались любовному танцу, они обнаружили яростную гармонию и единый ритм, охватившие их тела и сердца. Она легко и мягко двигалась под ним, не чувствуя вины или стыда, и ее медленные эротичные движения превосходили любое искусство, любое изобретение. И он с таким же совершенством двигался в ней, координируя свои действия с ее действиями, ища ее во мраке с мечтательной напряженностью. Все воспоминания ушли, осталось только это мгновение, только его любовь к ней, выходящая за пределы прошлого, отталкивающая это прошлое, переделывающая его, внося ее образ. И наконец наступила тишина. И пришла тьма, казавшаяся вечной. Они лежали рядом, пальцы их соприкасались. Оба молчали.

Утром снег перестал идти. Они были единственными живыми существами в белом пространстве, безграничном и бесконечном.

Днем они обнаружили перевал, ведущий в долину Цангпо. За перевалом они наткнулись на хижину, в которой жили двое охотников. Поначалу мужчины вели себя неприветливо, но когда Чиндамани сообщила им, кто она, суровость сползла с их лиц и на столе откуда-то появились еда и питье. Кристофер осознал, что слишком мало знает о ней. Здесь она была кем-то вроде королевы, священной персоной, которой другие повиновались беспрекословно и без колебаний.

Охотники объяснили им, как найти Гхаролинг, монастырь, в который Тобчен Геше пытался отвести Самдапа и укрыть его там от опасности. Два дня спустя они пришли в монастырь. Он был в северной части горной гряды, через которую они прошли, в небольшой, со всех сторон укрытой горами долине, где тек приток реки Ярлонг Цангпо, которая начиналась к северу от Брахмапутры. Шигаце, столица провинции Цанг, была в нескольких днях пути, на северо-востоке.

В долине уже началась ранняя весна. На берегах реки зеленела трава, среди которой уже появились незнакомые им маленькие синие цветы. Распустились деревья, на ветвях набухли зеленые почки и сидели поющие птицы. К монастырю прилепилась небольшая деревушка, стоявшая на низком холме около входа в долину. Повсюду трепетали белые молитвенные флажки, наполняя воздух тихими хлопками.

Одетые в теплые одежды, измученные и голодные, они застыли у входа в долину и смотрели на открывшуюся перед ними сцену так, как смотрят проклятые души на райские кущи. Глаза Чиндамани расширились от удивления: она никогда не знала другого времени года, кроме зимы. Она вообще не подозревала о существовании разных времен года. Все еще не веря своим глазам, она дотронулась до травы, принюхалась к теплому воздуху и смотрела, как птицы собирают прутики для своих гнезд.

Кристофер сорвал цветок и воткнул ей в волосы.

— Я всегда буду хранить его, Ка-рис То-фе, — сказала она.

Он покачал головой.

— Нет, — заметил он. — Он скоро умрет. Если ты поставишь его в воду, он простоит несколько дней. Но потом все равно умрет.

На лице ее на мгновение появилось горестное выражение, но она тут же улыбнулась.

— Наверное, именно поэтому он такой красивый, — произнесла она.

Он посмотрел на нее, на цветок у ее виска.

— Да, — согласился он.

И подумал, что она тоже красива. И что она тоже умрет.

Весь следующий день после их прихода в Гхаролинг она провела наедине с настоятелем, Кхионглой Ринпоче. Она появилась уже вечером, и лицо ее было серьезным, и как ни старался Кристофер, он так и не смог заставить ее улыбнуться. Она не рассказала ему, о чем говорила с настоятелем.

Они спали в разных комнатах, и этой ночью она не пришла к нему. Он ждал ее до рассвета, но в конце концов смирился с тем, что она не придет, и проспал все утро.

Так прошла неделя; они ели, отдыхали, набирались сил перед предстоящим путешествием. Каждый день они выходили из монастыря и гуляли по зеленой долине или сидели на берегу реки. Казалось, что Дорже-Ла остался где-то в другом мире, и его ужасы здесь казались невозможными. Став любовниками, они оказались в мире, созданном для любви. Все остальное казалось кошмаром и плодом фантазии. Но когда она возвращалась после разговоров с настоятелем, глаза ее были печальны, и ни солнечный свет, ни его ласковые слова не могли развеять эту печаль.

— Ты действительно любишь меня, Ка-рис То-фе? — как-то спросила она.

— Да, маленькая Дролма, — ответил он.

— Пожалуйста. Я ведь просила тебя, чтобы ты не называл меня так. — Лицо ее стало озабоченным.

— Почему?

— Потому что.

Он нахмурился.

— Она все еще живет в тебе? — поинтересовался он.

Она кивнула. По воде побежала рябь.

— Да, — ответила она. — Несмотря ни на что, она живет во мне.

— Понятно. Что ж, прекрасно, я обещаю не называть тебя так, если ты пообещаешь называть меня так, как называют меня друзья.

— Как?

— Крис.

— Ка-рис. — Чиндамани рассмеялась. — Хорошо. Отныне я буду звать тебя Ка-рис.

Он улыбнулся ей.

— А ты, — спросил он, — ты действительно меня любишь?

Она склонилась к нему и поцеловала его. В небе парил бородач-ягнятник.

Они разговаривали о его жизни: Индия, Англия, война. Все это было для нее ново и выходило за пределы ее воображения. Когда он говорил о городах, она могла представить лишь гигантские монастыри, кишащие людьми. Когда он рассказывал о кораблях, бороздящих морские просторы между Индией и Англией, она представляла лишь огромные просторы, засыпанные мягким снегом. Река, около которой они сидели, была первой текущей водой, которую она видела, и она просто не могла представить себе океан. Когда он рассказывал о танках и аэропланах, она недоверчиво качала головой и закрывала глаза.

Как-то раз над их головами пролетела первая бабочка, яркокрылая, обреченная на смерть до заката солнца. Он посмотрел на нее и вспомнил оперу Пуччи-ни, Баттерфляй, год за годом ждущую возвращения Пинкертона, и подумал о восточной верности и западном предательстве.

— Моя Баттерфляй, моя бабочка, — пробормотал он, задумчиво гладя ее по щеке.

Она улыбнулась и посмотрела на него, думая о разрисованных крыльях, прешелестевших над ней мгновение назад. Он отвернулся, вспоминая разрисованную сцену и женщину в кимоно, умирающую от любви, ждущую, когда на далеком горизонте появится дым.