Дитя эпохи
Шрифт:
– Что это такое – дагерротип? – подозрительно спросил Черемухин.
– Фотографический портрет, иными словами, – сказал Рыбка, потягивая «боржоми».
Последней объединительной акцией графа перед отбытием его в Россию стало крещение. Лавры князя Владимира не давали ему покоя. Граф загнал все пятнадцать племен в озеро Чад, сотворил молитву, осенил народ крестным знамением и ускакал по направлению к Атлантическому океану вместе с абиссинцем Васькой.
Граф не учел одного. Крестить народ в озере Чад так же опасно, как водить хороводы по минному полю. Это вам не Днепр. Там полным полно крокодилов. В результате крещения новоиспеченные православные потеряли треть населения и шестерых из пятнадцати вождей. В стране начались междоусобицы.
– Ну, хватит! – закричал Черемухин.
– Хватит, так хватит, – спокойно сказал Рыбка и ушел.
Потом мы долго спорили о Рыбкиных новостях. Черемухин все отрицал начисто, говоря, что Рыбка врун. Лисоцкий подходил к Рыбке более осторожно. Он считал, что Рыбка рассказал нам легенду, затемненную последующей обработкой. Примерно, как в Библии. Я же принимал все с восторгом, потому что мне нравилась такая чудесная страна.
Несмотря на разногласия, мы приглашали Рыбку еще несколько раз. Он сообщил нам немало полезного о Бризании: обычаи, нравы, культура и правовые нормы. Правовых норм было три. Все они были введены еще графом Булановым в довольно лаконичной форме:
1. Не пойман – не вор.
2. На воре шапка горит.
3. Утро вечера мудренее.
Лисоцкий исписал целую тетрадь, пока мы выбирались из Эгейского моря. Мы даже пропустили яхту Онасиса с мадам Кеннеди на борту. Генерал сфотографировал ее телескопическим объективом. Через два часа он уже сделал отпечаток и демонстрировал его нам в мокром виде. Мадам Кеннеди показывала генералу язык. За этот снимок на Западе генералу дали бы целое состояние.
Средиземное море – Неаполь
Сразу же при входе в Средиземное море состоялась торжественная церемония встречи с Седьмым американским флотом. Он уже давно нас поджидал.
Капитан приказал поднять флаги и вывести на палубу духовой оркестр. Матросы переоделись во все праздничное. Туристы тоже подтянулись, чувствуя ответственность момента. Моя знакомая доцент даже сменила легкомысленные брючки, в которых она прогуливалась до этого времени, на строгий преподавательский френч. Оркестр грянул «Широка страна моя родная», и мы проследовали мимо опешившего Седьмого флота. Немного опомнившись, их флагманский авианосец отсалютовал нам двадцатью ракетными залпами, а потом передал какой-то текст флагами расцвечивания.
Михаил Ильич тут же пошел к капитану узнавать, что нам хотят сказать американцы. Оказалось, они предупреждали насчет шторма. По их сведениям, в самом скором времени должен был разбушеваться шторм.
– Провокация или нет? – спросил самого себя капитан.
– Конечно, провокация! – уверенно заявил генерал.
И действительно, шторм оказался неуместной провокацией. Нас бросало туда-сюда часов десять. Черемухин лежал, вцепившись зубами в спинку кровати. Лисоцкий умолял ни в коем случае не хоронить его по морскому обычаю в пучинах вод с тяжелым предметом на ногах. Он просил довезти его тело до России. Генерал ругался, как во время артподготовки противника. А у меня было такое чувство, что кто-то залез холодной рукой мне в желудок и пытается вытянуть его наружу через рот. Иногда это у него получалось.
В разгар шторма к нам зашел невозмутимый Рыбка.
– Рассказать о Бризании? – спросил он.
Рыбка демонстрировал полную устойчивость при крене в сорок пять градусов. Он что-то сказал насчет цвета наших ушей, добавил пару бризанских анекдотов и ушел стоять на своей вахте. После этого случая Черемухин возненавидел Рыбку еще больше, а я еще больше зауважал.
Шторм стал стихать. Мы лежали пластом в каюте и думали о своем. Я думал о прогрессе. Кое-кто утверждает, что прогресса нет. Я взглянул на своих позеленевших от морской болезни спутников и убедился, что прогресс есть. Черемухин потянулся за бутылкой и влил в себя первые капли рома. Бутылка пошла по кругу, снова делая нас людьми. С зеленовато-багровыми физиономиями мы вышли на палубу.
Над Средиземным морем светило зарубежное солнце. «Иван Грозный» спокойно покачивался на волнах, не двигаясь с места. Во время шторма произошла какая-то неисправность, которую спешно устраняли. Метрах в двухстах от нас так же покачивался на волнах американский крейсер. Тишина и спокойствие, синее небо, синяя вода – в общем, все как полагается в этом районе земного шара в июне месяце.
И вдруг в этой тишине с американского крейсера грянуло: «Мы трудную службу сегодня несем вдали от России, вдали от России…»
– Да это же наши! – закричал Черемухин.
И мы все – боцман, матросы и туристы – подхватили песню. Удивительно трогательно над Средиземным морем звучало: «И Родина щедро поила меня березовым соком, березовым соком…»
Потом с крейсера спустили шлюпку, которая поползла к нам, взмахивая усиками весел. На шлюпке прибыла делегация военных моряков. Начались дружественные переговоры. С нашей стороны в них участвовали капитан, старпом, стармех и Михаил Ильич как представитель общественности. От него мы и узнали результаты. Было решено, что крейсер поможет нам устранить неисправности, а «Иван Грозный» организует на крейсере шефский концерт и танцы. Моряки уже пять месяцев не танцевали.
Генерала назначили командовать танцами. К вечеру, когда нам починили машину, с крейсера пригнали пять шестивесельных ялов за гостями. Генерал встал у трапа и принялся руководить посадкой.
– Женщин вперед! – командовал он в мегафон. – Осторожно, дамочки, осторожно!
Туристок не нужно было долго упрашивать. Они сами рвались посмотреть военный крейсер. Слегка повизгивая от удовольствия, они спускались по веревочному трапу, а внизу их бережно принимали на руки матросы в белых бескозырках. Ялы один за другим наполнялись женщинами и отчаливали от «Ивана Грозного». Последним спустился генерал. Трап тут же подняли, и Михаил Ильич прокричал в свою трубу:
– Счастливо оставаться! Не волнуйтесь, товарищи! Я их всех до одной привезу обратно…
Тут только мужья туристок и просто желающие поплясать поняли, что их жестоко обманули. И они стали звать своих неверных спутниц.
Но было уже поздно. Последняя команда генерала, прозвучавшая из мегафона, адресовалась мне.
– Петр Николаевич! – прогремел генерал. – Прошу организовать в наше отсутствие шахматный блиц-турнир!
Какой-то слишком ревнивый муж хотел броситься вплавь и уже начал раздеваться, но боцман его отговорил. Боцман сказал, что акулы только и ждут ревнивых мужей, а кроме того, муж не подумал, что же он будет делать на крейсере в одних плавках? Муж сник от железных доводов боцмана и ушел в коктейль-бар. А остальные принялись наблюдать и вслушиваться.