Дитя с зеркалом
Шрифт:
Но зачем же вы убиваете жизнь свою, она же одна у вас? Обидно очнуться в гробу заколоченном! Очнитесь же прежде и не медлите!
Отриньте страдание ваше: пусть станет это последним страданием вашим! Избавьтесь же от иллюзии любви, освободитесь от пут её для счастья взаимности!
И не создавайте другого по образу и подобию ожиданий ваших, но умейте видеть Другого в нём, ибо Другой — свидетельство жизни вашей!
Есть ли большее у вас, чем жизнь ваша? Разве же возможно большее? Что ж не радуетесь вы большому, но ищете услады своей в пустом?
Может быть, затерялись вы среди небоскрёбов стыда вашего? Озритесь же — горизонт не граница, но двери! И все, счастье взаимности знающие, — мягки!».
Так говорил я к людям в этом городе небоскрёбов, но не слышали они слов моих, ибо надели уже на члены свои прищепки и накладки разные, к компьютеру подключённые, и получили они то счастье, на которое были способны.
Лучше уж радость в глупости, чем страдание с ней, ибо у каждого из нас жизнь одна!
Ты всё ещё ждёшь меня, друг мой, или купил уже «программу счастья» по моей формуле?
Твой Заратустра
О СВЯЩЕННИКАХ
Ватикан
Привет тебе, другой мой, из города, где даже дороги черны!
Узнал я в городе этом, что речи влюблённого не так пусты, как речи верующего. А там где подлинно пусто — там черно, оттого, наверное, даже дороги черны в городе этом.
Стыд милее мне чистого страха — вот что и понял здесь. И если влюблённый хотя бы стыдится глупости своей, не понимая её, то верующий даже не стыдится собственной глупости, а лишь ищет предлоги ей.
Отчего, говорит верующий, отчего не молчит он? Верно, страх смерти заставляет его говорить. Но бояться смерти нельзя, ибо нельзя бояться того, чего нет. А кто её видел? Потому заключаю я, что речи верующих ещё и безумны.
О чём говорит верующий? Говорит он о том, чего не знает. Может ли он не лгать, коли так? Благо, если бы молчал он, отвечал отрицательно, говорил двусмысленно, но нет, он утверждает! Потому заключаю я, что он ещё и лжесвидетельствует. Но вот задумался я, блуждая по чёрным дорогам города этого: оправдывает ли страх верующего ложь его? Быть может, меньше так он будет страдать? Пусть уж лучше он заблуждается, чем страдает, если другое ему неведомо!
И тогда встретился я со стариком, что руководит всеми гражданами города этого и филиалов его. И рассказал я старику этому с белёсыми глазами о том, что есть жизнь после смерти и что я видел её. И рассказал я подробно, указывая всё, что тот надеялся от меня услышать.
И ликовал старик этот, словно дитя малолетнее красочному подарку, и собрал он целую площадь паствы своей, и закрыли тела их мостовой чёрный булыжник, и возвестил он им с балкона своего благую весть: есть, мол, жизнь вечная!
И ликовала площадь, и ликовали кардиналы его в красных рясах, и плакали женщины, и плакали мужчины слезами счастья, и дети их, испугавшись, тоже плакали. И пели все они вместе псалмы, и восславляли Господа своего, и целовались бесчувственно, так словно праздновали они свадьбу одновременно и похороны!
Когда же смотрел я на слёзы их, то думал, что не столько верующие боятся смерти, сколько возможности ошибиться в предмете веры своей. И оттого настойчиво так ищут они доказательств, и оттого так, всему верят они, что говорят им!
Вот путь, каким иллюзия жизнь погубить может страхом, — свой обман обнаружив. Оттого-то и шли они на костры жаркие, оттого истязали себя плетьми острыми, оттого морили они себя голодом — чтобы страхом боли своей доказать себе, что нечего им бояться!
И тогда думалось мне, какая разница, есть ли жизнь после смерти или же нет её, если эту жизнь, эту единственную, ту, что подлинно есть, страдал и мучился человек?
Теперь же верующие эти обрели иллюзиям своим подтверждение, избавились от бремени страха и радовались как дети, только дети их были испуганы, ибо никогда не видели они родителей своих счастливыми.
И подумав так, и слёзы детей увидев, я сказал старику этому и пастве его: «Я солгал вам, когда говорил, что есть жизнь вечная!» Знаешь ли ты, что ответили они мне? «Так верно, это и не ты говорил», — сказал мне, вперёд выступив, старик с глазами белёсыми. «Но кто тогда?» — спросил я его. «Он!» — вскричал старик этот и указал на распятого.
И снова плакали они все, обливаясь слезами восторга и топя в них страх свой! Так открылось мне безумие их и глупое лжесвидетельство!
Не хотят люди созидать — вот что понял я в городе этом, где даже дороги черны. А хотят люди, чтобы всё само созидалось, и бездействие их было оправдано.
Смерть для них — это лишь избавление от необходимости симулировать свои деяния. Не от труда каждодневного, но даже от маскарада своего устали они!
Не из страха потому, а из жажды по самой смерти так много говорят они о царствии небесном! Что ж расстраиваться, когда умирают мёртвые?
Жив ли ты ещё, друг мой? Или же и для тебя пора мне выдумывать басню?
Твой Заратустра
О ДОБРОДЕТЕЛЬНЫХ
Брюссель
Привет, друг мой! Пишу я тебе из города славного, где даже капуста мельчает!
У добродетели выросли борода, копыта и пара рогов, так что даже капуста, испугавшись одеяния её, обмельчала. Что же делать человеку гам, где капуста и та прячется от повадившихся в чужой огород?
Хоть и смешна добродетель мне, да не больно она радует, ибо подобна она слепцу-сладострастнику, что принял изгибы гитары за овалы женского тела.
Грешно потешаться над слепцом, пусть бы даже тысячу раз он был сладострастником! Сначала верните ему зрение, а потом смейтесь! Но в силах ли вы вернуть зрение добродетели, ею утраченное?