Чтение онлайн

Благослови мя!

И Сергий вдруг увидел жалкого, растерявшегося, измученного бессонницей человека.

– Бог тебя благословит, отче святителе. Не мне бо, грешному, судить печаль твою.

Как жаждал Митяй от Сергия тихого, ласкового слова, и сразу утихла боль, едва слабая рука Сергия взметнулась и прочертила в воздухе крестный знак.

И Сергий мирно проводил его до ворот. И это видели все, и молва о их встрече пошла по Руси, переплетаясь с вестью о татарском побоище.

После вечерни в тесную келью вошел Бренко. И Сергий вдруг почувствовал, что в келье стало просторно, – он любил словоохотливого и широкого Бренка.

Бренко достал из рукава скрученный трубочкой лоскут кожи:

– Письмо тебе, отче Сергие, от святителя из Любутска.

Сергий взглянул строго:

– Митяй есть святитель. На единую Русь единого святителя вдосталь.

Бренко развел руками:

– Не я так мню, а патриарх в Цареграде.

По тому, как чуть вздрогнула и скосилась борода Сергия, Бренко понял, что Сергий улыбнулся.

Сергий протянул руку к письму.

Бренко на минуту задержал послание.

– Письмо сие гонец вез тебе в Троицу.

Сергий уже явно улыбнулся: привез-то гонец к Бренку, а не к Троице. И вспомнил:

– А что ж о гонце сведал, которого ко мне государь слал?

– А нету гонца.

– А коли нет, выслушай притчу.

– Письмо то чти, отче.

– А о чем оно?

Сергий будто невзначай взглянул на Бренка и потом посмотрел прямо в глаза боярину:

– Прочти вслух, Михайло Ондреич, ты его разберешь скорей моего.

Кровь ударила в лицо Бренка: "Провидец!"

Но смолчал. Бренку казалось, что лишь ему дан дар угадывать затаенные мысли и дела людей. За это самое Дмитрий и понял и оценил его. И если кто из людей догадывался о его тайных деяниях, то сие казалось ему непостижимым.

Недовольный, он притворился, что разбирает почерк с трудом. Но слова сами вырывались, прежде чем глаза добегали до конца строк. Киприан писал Сергию:

"Мню: не утаилось от вас все, что сотворилось надо мною. Подобного ни над одним святителем не сотворилось, с тех пор как Русская земля есть.

Меня, волею божиею и благословением вселенского патриарха поставленного на всю Русскую землю, встретили послы ваши.

Заставили заставы, рати сбив и воевод впереди поставив. И великое зло надо мной сдеяли; не догадались лишь смерти предать!

Приставили надо мной мучителя, проклятого Никифора, и нет зла, которое он не совершил бы надо мной. Хулы и наругания, посмехание, грабление, голод. Меня в ночи заточил, нагого и голодного; от той студеной ночи посейчас дрожу.

Слуг моих отпустили на хлибивых клячах, в лычных обротьях; из города вывели ограбленных до сорочки, и до ножев, и до ноговиц. И сапогов, и киверов не оставили на них!.."

– Большой грех принял Никифор! – сказал Сергий.

– Не боится греха, – сокрушенно посочувствовал Бренко.

Они помолчали.

– А что за притча? – не утерпел Бренко.

– А такова: тому уж четвертый год пошел. Был я в Переяславле; у Дмитрия Иваныча сына крестили Юрья. Много на крестины съехалось. Надумали мы с Дмитрием на озере рыбу ловить. А чтоб не мешали нам, надели тихое платье и пошли так. Спустились к Трубежу-реке, сели в челн. Видим – стоит на берегу чернец, переправы просит. Дмитрий говорит: "Поторгуемся!" Что, спрашиваю я чернеца, – заплатишь за перевоз? – "Я, – кричит, – полушку дам!" – Мало! – говорю. – "Две дам!" – Мало, – говорю. – "Три дам! Я к великому князю от святителя Алексея гонец!" – Ну, – отвечаю, – коли от святителя гонец, перевезу за четыре. – "Вези!" – кричит. А Дмитрий нашему торгу радуется. Поплыл я в челне, высадил Дмитрия на берег, принял чернеца и хотел везти, а он взял меня за пояс, выкинул на берег, а сам махнул веслами да и переплыл. И кричит мне с того берега: "Поищи, там в песке я пять кун серебра забыл!" Так мы с ним и поторговались! Спасибо, – кричу, добрый человек. Как мне за тебя бога молить? – "А молись, – говорит, – за раба божья Кирилла!" Дмитрий же, видя сие и стыдясь мне смех свой выказать, скрылся. Сей-то вот озорной монах Кирилл доставил мне княжое письмо. Я его лицо добре запомнил. Но справа на нем была воинская.

– Я, отче, розыск тому Кириллу учиню.

– Да он, мню, где-либо далеко обретается.

– Со дна достану. А примет нет ли?

Сергий описал Кирилла:

– Лик – то озорной, то детский, тихий, то гневом распален, то весельем всколыхнут. И всегда как бы потревожен чем-то. – И, подумав, добавил:

– Кольцо на пальце. Золотое, византийское. Камень опал.

Редкостное.

– Не гриф ли на нем?

– Гриф сжимает камень когтями острыми.

– Знаю одно кольцо такое. У князя Боброка видел. С Волыни вывезено.

Когда Бренко ушел, к Сергию пришел переписчик.

– За советом, отче Сергие. Просвети: пишем ныне книги на бумаге, а она из тряпья варится. Ведь прежде чем бумагой стать, тряпье могло плотский грех покрывать, рубищем на грешнике быть, любого соблазна соучастником. Из латынских рук вышла, из нечестивых стран привезена.

Достойно ли начертание божиих слов на тряпье?

– А из свиной кожи делается пергамент. Нешь свинья не во всякой нечисти живет? А священные книги сотворены из ее кожи. А мы чтим их. И разве в нечистом мерзостном теле человека не может таиться высокий дух? И не оказываются ли в червичных рубищах юродов чудотворцы и подвижники?

Мерзка плоть, но слово, ею принесенное, может своим высоким глаголом и осветить ее. Так великая мысль растет из убогого человека. Так пламень теплится из грубой свечи.

Они долго еще говорили о бренном мире, о чистоте в помыслах и поступках человеческих.

А Бренко уже допытывался у князя Боброка:

– Видел я дивное кольцо у тебя, Дмитрий Михайлович. А ныне не вижу.

Боброк насторожился:

– Затерял давно.

– Затерял? А не упомнишь ли, в коем месте? От него след ведется.

Боброк передернул плечом. Бренко настаивал!

– С кровью след, Дмитрий Михайлович.

Боброк побледнел и насупился:

– О какой крови говоришь, мне невдомек. А куда след?

– К убиению гонца великокняжеского. А может, и ко многим иным грехам.

– А каков человек?

Бренко описал Кирилла со слов Сергия.

– Видал я того человека на воздвижении Тайницкой сторожни. Забыл, как звать…

– Не Кириллом ли?

– Истинно! Жив сей человек?

– Живуч.

– Охрана-то что же?