Чтение онлайн

Он бился за Рязань и, может быть, ныне лежал бы в ее земле, если бы татарская стрела ударила чуть прямее.

За Рязань и Анюту встал он тогда в бой. Бил татар, ибо посягали на его счастье. А не его ли счастье вся эта необъятная ширь Руси, где та же русская речь, где те же неустанные руки творят красоту на радость родичей, на диво чужих земель?

– Кушай! Стынет!

– Давай.

Они сели на выступ.

– Дом-то запер? Народ прибывает. Мало ль кто забредет.

– Снаружи посошком припер. Кто подойдет, увидит: хозяина нет.

– И так ладно.

– Глянь, как руки избил! Без тебя некому камни класть, что ли?

– Рук много, а все думается, сам сложишь скорей.

– Камнем заслонишься, терем не разглядишь.

– Не учи, млад еще. А то разумей: в кои-то веки каменный дом кладут.

Были у Москвы Климен с Иваном, добрые мастера. И весь свой помысл вложили в церкви. Хорошо, складно строили, а может, им радостней было бы терем воздвигать либо башню. Да не давали. Вот и зограф Захарий рад бы был своей острой кистью цветы писать, да птиц, да девушек, а кто на то ему красок даст – писал иконы, всю из себя красоту в них выложил. Тож римлянин Борис – забрел на Русь, колокола льет. Сладостный звук у его колоколов. Не к чему кроме ухо приложить, льет колокола, лишь ими живет. То наше время, дитя. Чти его в иконописанье, в зодчестве церквей, в гуле колоколов. Нам нет иной речи, мы говорим так.

Отсюда им было видно лишь небо; вечное, оно опиралось о край их белой стены. И Кирилл, разводя руками, договорил:

– Вот и горячишься – хочется поскорей замысл свой досказать.

– А и в икону можно живых вписать! – подумав, сказал Андрей.

Кирилл на него покосился.

– Тебе десяти годов небось нет, а уж ты мудрствуешь. Неси горшок домой.

– Дозволь побыть, отче.

– Хочется с нами?

– Дозволь!

– Да сиди уж.

– Почивать ляжешь?

– Не, не спится.

А на город уже опускался полуденный сон. Жизнь начиналась до света, и в полдень ложились все.

Кирилл разговаривал с мальчиком, расхаживал по мосткам, внутри стен.

И вдруг замер: в просвете, где виден был Олегов двор, к терему шел твердой поступью человек, знакомый по минувшему году. Черная епанча покрывала воинский наряд, голову, будто под тяжестью шлема, гнуло к земле.

"Гришка? Неужели Гришка Капустин? Зачем сюда?"

В сердце Кирилла вползла тревога.

Олег лежал среди своих тоурменских ковров, и Бернаба, сидя в его ногах, говорил:

– Мамай ныне хан. Орда сильна. Кто ж ее победит? Лучше с ней дружить, а Москве улыбаться до времени.

Как ясно умел он вложить в слова тайные Олеговы мысли!

– Орда не свалит тебя никогда: ей твоя власть нужна.

– Нужна?

– Мамай над Русью князем стать не может. А когда княжит друг, зачем обижать друга? А Москва задушит тебя и на твое место сама сядет. Мало ли ныне князей под ней?

"И то правда!" – но этого не сказал.

– А Мамаю нужен друг. Он поможет. Ты станешь на Руси первым…

Отрок вошел внезапно и удивленно:

– С Москвы посланец, княже.

– Впусти.

Быстро скинул ноги со скамьи, сел. Бернаба отошел к двери.

Сгибаясь в дверях, еле влез в терем Гриша Капустин.

– Благословен буди, государь Олег Иванович.

– С чем ты?

– По розыску.

– А по ком?

– Уследили в твоей земле убивца и татя, государева князя Дмитрия Ивановича раба – Кирилла прозвищем Борода, каменных дел человека, зодчего.

От казни сбег. Второй год рыщем. Приказано того человека не миловать, а тебе, государь, боярин Бренко Михайло Ондреич в том челом бьет. Пожалуй, милостивец.

Олег тихо отошел к окну, искоса глянул на высокий терем. Стены уже завершены, начали сводить своды.

Беглых выдавать было в обычае. Но мог и не дать – на рязанские земли Дмитриева рука не простиралась. Однако ж просит смиренно, да и Бернаба даже сказал: надобно до поры к Москве подходить с улыбкой.

– Погляжу – дам ли. Самому надобен.

– Ведаю – надобен. Да виноват боле, чем тароват.

– То сам обсужу…

– Прости, сударь.

Задумался: Дмитрий силен. Мамай от похода устал и занят сейчас собой, своих врагов режет.

"Пущай Дмитрий мнит, что Ольг рад дружить с Московским великим князем".

– Да, пожалуй, отдам. Дмитрий-то князь Иванович не какой-нибудь татарский хан, свой человек. От меня ему отказа не будет.

– Дозволишь взять?

– Бери.

– Может, на Москву что передать велишь?

– А вот и передашь… мастера. Дмитрию он надобен, а я себе мастеров завсегда найду.

Бернаба вышел следом за Гришей в дверь и кинулся сенями к амбарам.

Там, принимая от мужиков хлеб, стоял убеленный мукой Клим.

– Эй!

– Чего тебе?

– Спеши напрямик к Кириллу. С Москвы за ним прислано. Князь отдал.

– Погляди тут!

Кирилл, услышав тревожный от хрипоты голос Клима, огляделся: оставалось свод свести, но чело терема успел вывести, остальное достроят сами. Опережая Клима, он сбежал со стен.

– Климе, отче, прими моего вьюношка. Приюти. Укроюсь – приду за ним.

– Давай.

– Отче! Я с тобой.

– Куда?

– Всюду.

– Не, бог с тобой!

– Отче! Возьми!

Клим решил быстрее:

– Подь, Кирилле, в амбар. Под моим ключом досидишь дотемна. Князь выдал, княжьим ключом и скроем. Подь скоро, пока сюда не пришли. Там мужиков полно, меж них затеряешься. А ты скачи, Андрейша, домой. Забери ветошь, что унесешь, да ступай к пристани. Там всякой народ, приметен не будешь. А смеркнется – выходи к гостиному двору, будто возы стережешь.

Кирилл залег в длинных закромах ржи.