Чтение онлайн

Забыв обо всем, она принялась суетливо поправлять одежду, бормоча:

— Попрошу, умолю, в ноги брошусь… Пожалеет, мать пожалеет… Пусть хоть в узилище, да живой…

Вельяминов прислушался:

— Ты кого просить собираешься? Митьку, что ли?!

Боярыня схватила сына за руки:

— Да, да, Ванюша! Его и княгиню Евдокию! Подошвы лизать стану, чтоб простили тебя, чтоб жить оставили! Умолю, родимый, ты только подожди чуть…

Иван встряхнул мать изо всех сил, заорал так, что прибежали стражники:

— Не смей! Слышишь?! Не смей! Ни о чем просить не смей! Я не хочу-у!..

Вопль Вельяминова поднял на крыло всех сидевших неподалеку птиц. Вороны с карканьем взлетели, хлопая крыльями.

Мать испуганно принялась крестить сына:

— Что ты, что ты? Господь с тобой! Ванюшка, что ты?

Иван уже спокойней повторил, что не желает, чтобы кто-нибудь, мать ли, брат или дядя просили за него великого князя или княгиню.

— Это моя последняя воля, — объявил он. — Суждено помереть, так помру.

Мать горестно вздохнула:

— Да ведь и помирают по-разному…

— Мне лучше быть казнену от Дмитрия, чем помилованному им.

— Тебя казнят…

— Пусть!

Мать уходила, согнувшись от горя, она старалась не оглядываться, но, уже пройдя половину двора, не выдержала, обернулась. Ей показалось, что в крошечной прорези окошка узилища она видит лицо сына. Хотелось броситься обратно, но лицо тут же спряталось. Сын не желал ее либо еще чьей-то помощи.

Дома Тимофей Васильевич рассказал, что тоже пытался уговорить Ивана попросить за него, но племянник накричал.

— Не хочет он пощады, Мария. Видно, такова судьба твоя, чтоб один сын был в чести, а другой в проклятии. Всегда Ванька был такой гордый, где не надо, никогда в своих ошибках не признавался.

Мария не ответила, она сидела молча, уставившись сухими глазами мимо всех и слегка раскачиваясь. Кто поможет материнскому горю? Никто, только время лечит, да вылечит ли?

По Москве ходили бирючи, скликая людей на Кучково поле. Ничего не понимающие горожане передавали от одного к другому слухи, что собираются казнить тайно бежавшего еще четыре года назад Ивана Васильевича Вельяминова. За что казнить? Разве бояре не имеют права переходить от одного князя к другому? Другие возражали, мол, имеют, только нужно крестное целование снять, а после идти.

В середине дня на Кучковом поле стал собираться народ. Такого Москва еще не видывала. Посреди поля стоял высокий помост, на нем огромная колода. Среди первых подошедших сразу понесло слова: «голову рубить станут…» Постепенно поле заполнялось людьми. Судили и рядили о том, в чем виноват Вельяминов и как его лучше казнить. Мужики больше поминали его службу Мамаю, а бабы пригожесть.

Вдруг по толпе прокатилось:

— Кат!.. Кат идет…

На помост поднялся рослый человек в красном плаще и накинутом на лицо капюшоне. Конечно, кому хочется, чтобы твое лицо после на улицах узнавали?

Народ гадал, приедет ли сам князь посмотреть, как его первейшему врагу среди русских голову рубят? Всё вспомнили москвичи: и то, как после смерти Василия Васильевича Вельяминова князь не поставил его сына тысяцким; и то, как тот бежал в ночи в ненавистную Тверь, вечно приводящую на Москву литовцев; и то, как потом оказался вместе с сурожским купцом у Мамая в услужении… Все признавали вину боярина, все соглашались, что много навредил Руси. Но все и жалели самого Ивана Васильевича.

Чего казнить-то? Посадил бы его князь в узилище, держал там на хлебе и воде несколько лет, глядишь, и выправился бы боярин. Хотя, конечно, горбатого только могила и исправит… Раздались голоса, интересующиеся, просил ли сам Вельяминов у князя прощенья? Ответил кто-то из стражников, видно охранял Ивана в узилище:

— Не просил, потому и казнят! Одно твердит, мол, или он, или князь Дмитрий Иванович!

Страж не стал называть Дмитрия так, как звал его сам Вельяминов — толстым Митькой. А если б сказал, то, пожалуй, жалельщиков у опального боярина поубавилось бы. Князя Дмитрия Ивановича уже любили, в том числе и за молодецкую стать.

Бабы все равно жалели, многие помнили красавца-боярина, его русые кудри, его красивые чуть нагловатые глаза, его ухарство… Когда пронеслось, что станут рубить голову, так вообще поднялся крик и плач. Как же это, такую красивую голову, и рубить?!

Наконец на поле привезли закрытый возок, из него вышел сначала рослый бирюч, потом двое стражников вывели Ивана Вельяминова. Бабы ахнули в один голос! За последние годы в волосах боярина прибавилось седых волос, но менее красивым от этого он не стал. По-прежнему вились кудри, по-прежнему с вызовом смотрели красивые серые глаза, по-прежнему был тверд его шаг и привлекательна рослая фигура.

Держа связанные руки сзади, Вельяминов поднялся следом за бирючом на помост и оглянулся. Почти все поле было полно народа, но никто не насмехался и пальцем не показывал, напротив, многие бабы плакали, жалеючи погибающего в расцвете сил боярина.

— А попа что ж, не будет, что ли? — поинтересовался у стоявшего подле большой колоды ката Иван.

Ему ответил сзади бирюч:

— Будет, будет, не пужайся…

— А я не боюсь, это ваш князь боится меня так, что не рискнул прийти посмотреть.

— Нужен ты князю, изменник проклятый! — фыркнул бирюч и принялся разворачивать большой свиток. Народ на площади притих.

Бирюч прочитал все, в чем обвиняли Ивана сына Васильева, а это были измена Москве и великому князю и попытка отравить княжескую семью.

— Винишься ли ты в том, что такое замышлял?

— Замышлял, — согласился Вельяминов, — и жалею, что не сделал!

Он хотел еще что-то добавить, но бирюч решил, что с виноватого хватит и этих слов признания, а потому громко объявил, что за эту вину Иван Васильевич Вельяминов будет казнен отсечением головы! Площадь снова взвыла. Кажется, только теперь все поняли, что все по-настоящему, что вот этому красавцу сейчас прилюдно отрубят голову!

— Не желаешь ли просить великого князя о снисхождении?