Шрифт:
Часть 1. Случай
Из воздуха вылепилась фраза: "Как у моря погоды".
Ждать дальше было бессмысленно. Точнее так: продолжать тратить время – контрпродуктивно. Иван Генрихович посмотрел на часы (хотя был уверен, что прибавилось минут пять-семь, не больше), промелькнул глазами по приборной панели, будто бы часы автомобиля могли предоставить иную информацию.
"Не прибавилось, – подумал, – а убавилось. Время – единственная природная субстанция, которая никогда не прибавляется, но всегда расходуется".
Мысленный мусор подтверждал, что уезжать не хотелось, хотелось надеяться… "упираясь пятками" в ночь, в чортовы кулички (Иван Генрихович припарковался на задворках Галактики, в Петергофе, у корпуса университета), в бездорожье, в усталость… неприметную, словно кирпич в рюкзаке.
"Глупо! – подбодрил себя. – Глупо было приезжать без звонка. Что за ребячество?"
Синий логотип светился над первым этажом и казался космической фантазией; огонёк банкомата (пульсирующий, жизнерадостный) смущал идеями о проститутках – вольных и самозанятых, приписанных к войску Стеньки Разина.
Машину обогнул молодой человек. В наушниках и с рюкзаком (приметы выхватились ярко).
"Студент", – определил Лудольф.
Следом прошел второй студиозус. В футболке с капюшоном и надписью "Боже, храни королеву!" – на английском. Ниже следовала приписка на русском (будто бы от руки): "и зятя её из Архангельска".
"Чорт меня подери!" – Лудольфу припомнилось собственное бесшабашное студенчество… притом не оформилось отдельными чёткими воспоминаниями, но накатило волной – матерински ласковой.
"Он уже не придёт, – признал поражение. – Глупо отрицать очевидное".
Дело в том, что во второй половине дня Иван Генрихович Лудольф почувствовал дьявольское вдохновение внутри себя, подъём. Посредством чего, он отстоял две "пробки", потратил час времени (с лишком), чтобы заявиться в Петергоф. Здесь, в корпусе матмеха, в полуподвале, среди монструозных электрических машин функционировал давнишний его приятель Леонид Ремезов – талантливый техник, энциклопедист, гитарист и певец Древней Греции (в философских её проявлениях). Лудольф изобрёл безобидный способ уничтожить человека, Ремезов должен был изготовить этот прибор.
Поворот ключа, мотор пробудился, машина тронулась и, в ту секунду, когда Лудольф объезжал второго студента, он подумал, что… авария тоже вполне уместный вариант. Нет, давить человека машиною – моветон и пошлятина: "Надо признать, становлюсь пошляком… в другом только оформлении… что если устроить пикник? поехать за город, – нога придавила педаль, – разговориться в дороге… незаметно набрать скорость, чтобы потом… случайная поломка, кочка, препятствие на дороге, – ford вильнул, подчиняясь воле Лудольфа. – Удар в столб. Неприятность. Смерть пассажира".
Меж тем, вечер расцвёл совершенно. Сумерки нежились лениво и сочно, напоминая топлёное коровье молоко. С Невской губы тянуло питательной вонью, соловьи-первогодки начинали свои трели со свиста, надеясь побить матёрых бойцов-конкурентов. Из окна общежития на третьем этаже высунулась девушка (Лудольф был уверен, что она красива), махнула рукою (Лудольф был уверен, что ему), послала воздушный поцелуй.
"Инсценировать выпадение из окна тоже весьма несложно", – откликнулась мысль.
Лудольф оглянулся на девушку, и едва только голова его вернулась в естественное положение – перед машиной вспыхнула фигура.
Тормозить не оставалось времени, Лудольф воткнул педаль "газа" в пол, навалился на руль – машина кинулась на поребрик, через мгновение он отвалил рулевое колесо в противоположную сторону, ударил по тормозам.
С визгом шин, с резиновой вонью, с жалобным стоном, ford исполнил приказание хозяина: вильнул задницей, остановился.
На асфальте живописно раскинулся труп.
Вечер не переставал быть томным, вечеру было плевать на аварию и новоиспечённого покойника. Огонёк банкомата помаргивал, студентка исчезла в глубине комнаты – её ждали партнёр, музыка и далёкая призрачная сессия. Лудольф выскочил из машины, бросился к убиенному.
С одной стороны, Лудольф был уверен, что не задел человека сильно. С другой – явственно видел в зеркало, как рухнуло тело; голова жертвы ударилась о поребрик, отскочила… напоминая капустный кочан.
Фантазия живописала детали: кровища, черепная коробка, без сомнения, треснула и серое вещество, обильно растекаясь, замазало асфальт и траву…
Женщина.
Молодая.
Копна волос.
Светлая. Чуть солнечная.
Дрожащие ресницы.
Пальцы.
Чёрт вас подери! Эти пальцы!
"Какие тонкие, – отметил машинально, – породистые. Боже, как она молода! Нет-нет-нет!"
Требуя, чтобы мозг успокоился, Лудольф несколько раз глубоко вздохнул, вдарил себя кулаком в середину лба и подхватил женщину на руки. Понёсся аллюром к университету, благо, тыльные двери здания располагались неподалёку.
В ту пору (в тот день) вахту по корпусу несла Наталья Васильевна Третьякова. Ей было пятьдесят семь лет от роду, она вырастила двух дочерей, имела (в забытом прошлом) высшее образование и тягу к творчеству. В настоящем – проблемы с поджелудочной железой (через дочек и пьющего мужа), плюс скверный характер, склоняющийся к мизантропии. Поддерживать жизнедеятельность организма женщине помогали воспоминания, и, надо признать, Наталья Васильевна имела роскошное прошлое: была Красавицей города Ростова, покоряла красотой Ниццу, имела шанс стать популярной певицей и замечательно танцевала "ламбаду".
Парадокс заключался в том, что многие "двери" открывались для Третьяковой через её мужа – бизнесмена и запойного алкоголика. Через него же закрывались другие важные двери.
Наталья Васильевна адекватно оценивала себя и своё окружение, посему лелеяла знакомство с Лудольфом, как "соломку" для будущих тёмных времён – всегда уместно иметь в запасе толкового психолога.
…Руки были заняты, Лудольф развернулся и начал колотить в двери пяткой. От установившегося колокольного звона желчь моментально взыграла внутри вахтёрши, Третьякова отомкнула и, обежав фигуру Лудольфа взглядом, спросила: