Дневник
Шрифт:
Энджел командует:
— Дайте руку, — и скрепляет пальцы Мисти в кулак, оставив торчать только указательный. Приставляет кончик ее пальца к черной надписи на стене и заставляет очерчивать каждое слово.
Его рука крепко сжимает ее руку, направляя палец. Темный потек пота у ворота и в подмышках его белой футболки. Запах вина в его дыхании, оседающем на боку шеи Мисти. Как его глаза не сводят с нее взгляда, пока она безотрывно разглядывает выведенные черным слова. Вот как воспринимается эта комната.
Энджел прижимает ее палец к стене, направляя касание вдоль написанных там слов, и спрашивает:
— Ощущаете, что чувствовал ваш муж?
Если верить графологии, когда берешь указательный палец и обводишь им чей-то почерк, или просто берешь деревянную палочку или ложку и пишешь поверх написанных слов, то можно в точности ощутить, что чувствовал писавший, когда выполнял надпись. Нужно разбирать нажим и скорость письма, надавливая так же, как давил писавший. Писать так же быстро, как должен был писать он. Энджел говорит, все это аналогично театральной методике. Как он выражается — метод физических действий Константина Станиславского.
Анализ почерка и театральная методика, как рассказывает Энджел, обрели популярность в одни и те же времена. Станиславский изучал работы Павлова и его слюнявой собаки, и работы нейрофизиолога И. М. Сеченова. Еще до этого Эдгар Алан По изучал графологию. Все пытались увязать физическое и эмоциональное. Тело и разум. Мир и воображение. Наш мир и мир иной.
Двигая палец Мисти по стене, он заставляет ее обводить слова:
«…наплыв вас с вашим бездонным голодом и шумными запросами…»
Энджел говорит шепотом:
— Если эмоция способна вызвать физическое действие, то человек, дублирующий физическое действие, способен воссоздать эмоцию.
Станиславский, Сеченов, По — все искали какой-нибудь научный метод, чтобы производить чудеса по востребованию, говорит Энджел. Неограниченную возможность повторять случайное. Конвейер для разработки и производства спонтанностей.
Столкновение мистики и Индустриальной революции.
Тряпкой, которой начистили ботинки — вот как пахнет вся комната. Как внутренность широкого ремня. Перчатка вратаря. Собачий ошейник. Легкий уксусный душок пропотевшего ремешка часов.
Звук дыхания Энджела, — ее щека сыреет от его шепота. Его рука сдавливает ее капканом, сжимая ей кисть. Пальцы вонзаются Мисти в кожу. А Энджел говорит:
— Ощутите. Ощутите и расскажите мне, что чувствовал ваш муж.
Слова — «… ваша кровь — наше золото…»
Как чтение может напоминать пощечину.
По ту сторону дыры что-то произносит хозяйка. Стучит по стене и повторяет громче:
— Займитесь тем, чем вы там должны заниматься.
Энджел шепчет:
— Вслух.
Слова гласят — «…вы чума, вы тащите за собой свои неудачи и отбросы…»
Двигая пальцы твоей жены вдоль каждой буквы, Энджел шепчет:
— Вслух.
А Мисти возражает:
— Нет, — говорит она. — Это просто бред сумасшедшего.
Водя ее пальцами, крепко заключенными в свои, Энджел подталкивает ее плечом дальше и дальше, говоря:
— Это просто слова. Их можно произнести вслух.
А Мисти возражает:
— Они злые. В них нет смысла.
Слова — «…убить всех вас будто принести в жертву, каждое четвертое поколение…»
Кожа Энджела горячо и упруго обтягивает ей пальцы, он шепчет:
— Тогда зачем вы приехали их увидеть?
Слова — «…по жирным ногам моей жены ползут варикозные вены…»
По жирным ногам твоей жены.
Энджел шепчет:
— Зачем было ехать?
Потому что ее дорогой милый глупый муж не оставил предсмертной записки.
Потому что она никогда не знала его с этой стороны.
Потому что она хочет понять, кем он был. Потому что она хочет разобраться, что случилось.
Мисти говорит Энджелу:
— Не знаю.
Строители-подрядчики старой закалки, говорит она ему, никогда не берутся за постройку нового дома в понедельник. Только в субботу. Когда положен фундамент, его засевают горстью ржаных семян. Если по прошествии трех дней семена не прорастут, — тогда строят дом. Хоронят под полом или замуровывают в стену старую Библию. Всегда оставляют одну стену неокрашенной до въезда хозяев. Тогда дьявол не будет знать, что дом достроен, вплоть до заселения.
Энджел извлекает из бокового кармана сумки с фотоаппаратом что-то плоское и серебряное, размером с книгу в мягкой обложке. Оно квадратное и блестит, это фляжка, так изогнутая, что отражение человека на вогнутой стороне получается худым и высоким. А отражение на выпуклой стороне — коренастым и толстым. Он вручает ее Мисти, и металлический предмет тяжелый и гладкий, на одном конце — круглая крышечка. Что-то плещется внутри, меняя центр тяжести. Сумка для фотоаппарата — шершавая серая ткань, изрезанная змейками.
На высоком худом боку фляжки гравировка — «Энджелу — Te Amo».
Мисти спрашивает:
— Ну? А вы здесь зачем?
Когда она берет фляжку, их пальцы соприкасаются. Это физический контакт. Это флирт.
Просто на заметку: погода сегодня местами подозрительна, возможна измена.
А Энджел сообщает:
— Это джин.
Крышечка отвинчивается и виснет на маленькой ручке, которой она прикреплена к фляжке. Изнутри пахнет хорошим отдыхом, а Энджел говорит:
— Пейте, — и его пальцы обшаривают ее высокое худое отражение на полировке с ног до головы. Сквозь дыру в стене видны ноги хозяйки в замшевых мокасинах. Энджел ставит сумку для фотоаппарата так, чтобы та загородила дыру.
Где-то на заднем плане, слышно, шипит и бьется волна океана. Шипит и бьется.
Графология рассказывает, что три аспекта любой личности отражаются в нашем почерке. Все, что выпадает под низ слова, хвостик прописной «д», например, — дает представление о твоих инстинктах. О том, что Фрейд именовал «самость». О твоей самой животной стороне. Если оно тянется вправо, значит, ты склоняешься к будущему и к окружающему миру. Если хвостик отклонен влево, значит, ты застрял в прошлом и смотришь в себя.