Дневник, Загвоздина Наталья Александровна

Дневник

на обложку

Загвоздина Наталья Александровна

Шрифт:

Я вижу – ты спишь, и во сне ты молод и даже бесстрашен… Я ж маюсь в бессонной возне и нового вечера стражду… Но этот хочу пропустить. Что окрику прок и порука? Чубушника слышат кусты, какая бывает проруха… И та цветоносная ночь, и космос, открытый и хрупкий, немедленно сходятся в ноль, ломаются веточки с хрустом… Что ж, друже, и дальше смотри всемирные хроники… Трудно за выкриком – ангелов трубы расслышать. Не любо – сотри. 30 октября

На десятое ноября

Е. Н.

Бесплотней мотылька, внимательнее кошек, смотрящих точно в цель. Затёрта как калач, но чувствуешь и кожей прозрачной… На овце такая мета есть – печать любви и жертвы, без вымышленных слов. О бабочка моя, кто выдолбит то жерло, каким уходит зло?!

Сплетая ленточки…

Г.

Сплетая ленточки, развязываешь в жгут закрученный сюжет, не свой. Но прикасанья – жгут и родственны уже. И встраиваясь в ритм чужого полотна плетенья, исподволь, открытою душой способна подлатать, и об руку – под волн накаты (так пловец, послушный до конца, осиливает шторм)… И, кажется, ещё немного до кольца, соединиться – чтоб. 18 ноября

НОЯБРЬ

Я виновна, и мрачен ноябрь, умещаясь в суженье палитры. Но, морозом ещё не палимы, зеленеют окрестности… Я б удалилась (в берлогу, в песок океанский, где след черепаший…). Здесь предчувствие студит висок воспалённый. На Родине страшно в ноябре. То ли дело – весна (от зимы отвернусь, чтоб не стынуть)… Здесь родная квартира тесна, и уже – до скончания – стыдно… Дай мне силы, дневное тепло глубоко закулисного солнца, жить и помнить, что как ты ни плох, не доесть тебе, истинно, соли. Всяк свой пуд и неси, и лелей, никому не отсыпав крупинки без любви. В ноябре тяжелей перелистывать жизни картинки.

Вот новый лист – я сделаю светло. Припомню, напридумаю, представлю… Открою окна и раздвину ставни, не ведая, куда нас завело… Не ведая, что чаем, что творим, заглядываем в будущность, в былое… Но лист, как и ноябрь, неповторим. Счёт времени немедленно поломан без горечи, без боли, без потерь; без неба ноября с тяжёлой дланью, какое – не преграда для литаний. И время приниматься за латанье, не после, не как водится… Теперь.

Вот Тернер, въехавший в Москву, вот Пёрселл, и Эней с Дидоной приблизились, вплотную… Домом не выбрав ни ноябрь бездонный, ни сердце, впавшее в тоску, иного незнакомца… Дамы, быть может… Их любил другой (поэтов отошедших племя, поближе голосом, рукой касавшихся, казалось…). Там мы не повстречались. Карфаген разрушен. Жертву взял бессмертный огонь, и славой наградил (сомнительной, должно быть). Мерно века ложились на груди земной. Прошли чредой завидной певцы – гармонии сыны. Одни далече. Нет иных. Ноябрь в отрепьях нитяных, и на зимь антики забиты…

Вот Тернер, въехавший в ноябрь, вот Пёрселл и туманный берег холодной Англии – поверит навряд ли очевидец перед картинкой старого письма, не озадачившись весьма… А между тем, через столетья переходя туда, сюда – мы те же, мы грустим о лете, страшимся, ищем бурь, мятежны и нерешительны слегка в свои прощальные лета… Хвала живому! Пусть прохожий приложит и себя к тому. И будет петь в своём дому, на сущих жителей похожий.

5. Новые дома

Вавилонские обломки перетягивают неба горизонт, сужают горло, опрокидывают навзничь — что утёс разбить о лодки (кто поверит в эту небыль?). А пока живому – горько, хоть худой строитель назван до него, до нас, болезных… К ноябрю ещё и это… Говорят, и се полезно. Верю. И люблю поэтов.

6. В снег… (Вспоминая Бабанову)

…там волки, медведи…

А. Арбузов. Таня

Набросало, насыпало. Вновь я смотрю, как ты мним и не дюж. Этот общий с тобою недуг не поделим, как узел ни туг на грудине. Как сходимся в ночь. Всё взаправду, как снег в ноябре. Минул праздник – Архангел с мечом. В самый раз расставаться с мечтой отогреться. И мальчик с мячом одиноко на дрожь обречён. Не заметную. Идол молчит, в старом парке едва уцелев, где давно – и не то же в цене, и другие сорвались с цепей, и острее клыки у волчиц… Этот сердца серебряный плач здесь не слышен как будто с тех пор, только мечется ветер степной, да бросает сугробы в стекло в ноябре невидимый палач.

7. Передышка

В этой комнатке укромной, под названием Firenze, окна с ставнями и кровля ниже, чем нагие кроны в ноябре… Сомнений кроме поздним вечером не встречу ни в Тоскане, ни в разоре не жилого из отечеств — никого… Лишь глина тешит италийская узором… 18–24 ноября

Дидона и Эней

Итальянский дворик, пенье. Карфаген, песок, крушенье. Буря, ветер, волны, пена… И, с удавкою у шеи, в пожирающем кострище, ветхий человек великий… Се любовь иль страсть? И ищем мы что сами поелику? Здесь, в цветаевском ковчеге, грустно так. Проходят жизни. Слух и зрение. Но чем бы напитать причастья жилы не сжигаемому туне? Итальянский двор. Россия… Разве знали? – ветер дунет перемен – и вот, рассыпан, разведён, разъят, рассеян не песок… Не дальний берег… Так стоит, по грудь и перед пепелищами, Расея. Здесь привычно и прохладно, звучно, мраморно, безмерно… И какой-то слабый ладан посетил живое с мертвым… 21 ноября, Архангела Михаила

Новые слова

Бабье лето – мёртвых весна…

Елена Шварц

Ловитвы миг, победы торжество, без гончих и без стрел. Идущий день то кроток, то жесток, но движется быстрей. Быстрее нить проходит суток круг, наматываясь на катушку дня и жизни (эта грусть, что мёртвого весна…). В пришедший час вглядись в парад планет — названья ждёт твоя. Увидишь, что, короче и плотней, мир – цел, а не двояк. Что этот миг не делится на два, и именем одним речётся. Так Адам величил тварь свидетельством о них. 22 ноября