До потери пульса
Шрифт:
Там в тайничке были подарки на дни рождения, остатки со школьных обедов, много-много мелочи и одна тысячерублёвая купюра, которая пропахла эвкалиптом. Занимательнейшая история. Одуванчик вместе со своей подругой Леной, которая уже давно переехала в другой город, устроили завод по печати денег прямо у неё дома. Они стащили у Лениной мамы тысячу, чтобы в точности скопировать с неё рисунок. Им было важно разработать максимально достоверную подделку вплоть до идентичного запаха. Масло эвкалипта и многие другие эфирные масла, которые стояли в шкафчике в родительской комнате, не удовлетворили вкусы двух экспертов, но при попытке закрыть шкафчик по чьей-то неосторожности эвкалиптовое масло вытекло полностью на купюру. Ленина мама отдала девочкам многострадальную бумажку и запретила впредь открывать шкафчик. Одуванчик скучала по Лене.
Одуванчик сложила тысячу в небольшой бархатный пакетик с завязками и убрала его в карман рюкзака. Остальные деньги очутились в просторном пенале, из которого Одуванчик вынула всю канцелярию.
– Трусы – есть. Носки – есть. Деньги – есть. Можно и в путь! – прошептала Одуванчик и так же тихо и осторожно вышла из комнаты.
Проходя мимо родительской комнаты, она остановилась. Одуванчик колебалась – оставить ли им записку, чтобы не волновались. С одной стороны, ей уже совсем скоро восемнадцать, а, значит, делать можно всё, что душе угодно. С другой, они у неё те ещё невротики. Одуванчик взяла с тумбы в коридоре карандаш, оторвала от стопки самоклеек один листочек и написала:
«Мам, пап, я вас люблю», – нет, стоп, слишком сентиментально, – «Мам, пап. Так больше жить нельзя. Вы должны понять. Ведь я была рождена для чего-то большего, вы согласны? Со мной всё в порядке, убиваться не собираюсь, всего лишь ищу себя!».
Она бросила карандаш обратно на тумбу. Коридор дышал на неё деревом вперемежку с мамиными духами и нафталином. Почему-то в приглушённом свете он выглядел неестественно длинным. Как будто там впереди было ещё тысячи две комнат. И все с одинаковыми дверьми, а за ними нескончаемые вереницы родственников, друзей семьи и других осуждающих поступок Одуванчика личностей. Конечно, за такое по головке никто не погладит, но неужели обязательно смотреть вот так? Как будто электричка идёт в никуда, кормить там не будут, а вот заняться пытками или избить готовы за милую душу. Электричка – позорный столб для молодёжи 21-го века, куда набиваются лишь бездари и отпетое хулиганьё с отщепенцами под мышкой. Так бы сказала тётя Валя. Или дядя Рома. Или ещё какой-нибудь дяде-тёть. Едва бы они заметили вдали ту самую электричку, на которую так спешила Одуванчик.
Но она не видела ничего такого. Просто зелёный поезд с зелёными вагонами и оранжевыми ребристыми скамейками. Мороженое из толстенного полипропиленового мешка, сигареты в окнах, громкие разговоры, иногда ругань, иногда песни. И всё.
Одуванчик снова посмотрела в сторону комнаты родителей. Лёгкая грусть кольнула булавкой в подреберье. Всё-таки их дверь не выглядела настолько непривлекательной, как остальные. Не хотелось уходить вот так. Она не знала, что ждало их с Гошей впереди. Не знала, когда они вернутся, и вернутся ли. Но отступать было поздно, да и некуда.
Когда Гоша переступил порог своей квартиры, на него обрушилась лавина из бессмысленных восклицаний вперемежку с вопросами о том, как он себя чувствует, почему так рано, голодный ли. Только стянув с ног кеды, молчаливо постояв с минуту, он смог вставить несколько слов:
– Мам, я забыл кое-что. Сейчас буду обратно в школу возвращаться.
У Гоши спёрло дыхание, когда он закончил предложение. Он никогда не врал матери. И сейчас ему казалось, что он совершает преступление. Именно поэтому он решил больше не говорить ни слова. Он прошёл к себе в комнату.
– Может, покушаешь? – не унималась мать, порываясь пойти на кухню.
Гоша молчал.
– А чего ты забыл-то вдруг? Никогда не возвращался из школы посреди дня… Сынок, а ты не прогуливаешь?
Гоша копался в своём ящике с бельём, долго думал, что ещё взять с собой. Прошерстил всю комнату. Наконец, в дверном проёме показалась его мать, она осторожно толкнула дверь.
– Гоша, ты чего не отвечаешь?
Увидев рюкзак, набитый до отказа, мама перепугалась не на шутку. Её глаза округлились, а где-то в районе солнечного сплетения что-то сжалось.
– Сын, ты чего? Это что такое?
Гоша бросился к рюкзаку и спрятал его за спину. Только после того, как он это сделал, ему в голову пришло осознание степени глупости подобного поступка.
– Мам… – начал он неуверенно.
Та пристально смотрела на него, ожидая объяснения.
– Нет, хватит. Я не понимаю, почему должен оправдываться перед тобой. Ты же не знаешь, зачем мне всё это в школу. А если мы ставим спектакль?
– В конце одиннадцатого класса?
– Мам, у нас последний звонок.
– Так и чего ты прячешься, как вор?
– Я не знаю.
Гоша поднялся с колен, подхватив рюкзак. Он смотрел на маму, не зная, как уйти. Эта женщина, со своими морщинками от частого недовольства, духами, которые она наносила, не собираясь выходить из дома, красной помадой, никогда не выходящей за границы губ, прямо сейчас казалась ему совершенно чужой, незнакомкой, которая старалась насильно заставить его сесть пообедать.
Уходить было и странно, и логично. И незачем, и совершенно необходимо. Так что же делать?
Гоша не помнил, как он вышел сначала из комнаты, потом из квартиры, потом из парадной. Он будто бы отключился. Наверное, его мама кричала, чтобы добиться ответа на свои бесконечные вопросы. Наверное, она угрожала наказать его, потом перешла с кнута на пряник и долго упрашивала съесть хоть что-нибудь, затем отчаялась и начала давить на жалость, катаясь в истерике прямо на коврике при входе. Он не слышал всего этого. Поэтому выйти из квартиры оказалось не так уж трудно.
Перед входной дверью на лестнице Гоша всё же остановился, на всякий случай прислушался. Тишина. Всё спокойно, можно идти. Входная дверь захлопнулась за ним, и где-то на втором этаже прозвучали тихие всхлипывания, прерываемые еле слышным бормотаньем. А на том же этаже в квартире, спустя пару минут, кто-то достал из шкафчика корвалол и налил в чашку с водой пару капель.
Когда Гоша оказался на улице, они с Одуванчиком поспешили на вокзал. Рюкзаки болтались на спинах уже с характерными звуками: либо буль-буль, если там была вода, либо тук-тук, если другие громкие предметы.
– А что у тебя там? – поинтересовалась Одуванчик, услышав чёткий тук-тук, когда Гоша прошагал в вагон метро и встал у противоположных дверей.
– Да так. Взял пару книжек.
Одуванчик улыбнулась.
– Ага. Книжек. Чего врёшь-то? Слышу же, что не книжки это.
Гоша отвёл взгляд в сторону.