Чтение онлайн

Особенно ковбоям. Выбравшись субботним вечером в город, они обычно торчат там до утра.

Пи-Эм не может задерживаться так долго. Тем хуже.

Он все-таки махнет. Пи-Эм вытаскивает из заднего кармана брюк несколько долларов — у него всегда при себе целая пачка — и направляется к выходу, ступая куда неуверенней, чем предполагал. Но он уже смирился: стоит вбить себе в голову, что ты пьян, и от этой мысли не отделаешься. Два шага по тротуару под проливным дождем — и рубашка тут же прилипает к телу. На ощупь, чуть медленней, чем полагается, он вставляет ключ зажигания. До проволочной изгороди, разделяющей город (половина — Соединенные Штаты, половина — Мексика), не больше ста метров. Пи-Эм сбрасывает газ, тормозит.

Рядом с машиной вырастает чей-то силуэт. Это чиновник иммиграционной службы. Документов не спрашивает.

Очевидно, узнал водителя.

Странное дело: даже в дождь, когда стираются все контуры, вы все равно ощущаете контраст. Миновали изгородь, проехали самую малость, и вам уже кажется, что вы попали в какой-то необычный, сомнительный, запретный мир.

Там, где только что был Пи-Эм, все внушает спокойствие и уверенность: широкая улица, привычные витрины, чистый тротуар, бары уже закрыты, кроме двух.

А здесь идет какая-то таинственная суетня. Под ливнем за полночь всюду снуют подозрительные фигуры, на порогах домов торчат люди, торговцы зазывают вас в лавки, где продают спиртное и сувениры. По разбитой мостовой уже катятся желтые ручьи; в каждом темном углу угадываются теплые человеческие тела, жесты, перешептывание.

Все-таки он поедет. Не потому, что у него легко на душе: с легкой душой он никогда этого не делает. Поедет, может быть, из-за последнего стакана виски, воскресившего перед ним некие смутные образы, может быть, что вероятней, из-за дождя: с его началом на Пи-Эм как бы подуло ветром воспоминаний.

Ехать приходится по улочкам, которые, извиваясь и петляя, взбегают на холм; чередование света и тени приобретает особый смысл, обнаженные руки делают вам знаки, женщины без опаски суются под самую машину.

Пи-Эм знает, что всю обратную дорогу его будет подташнивать от омерзения. За баранку он возьмется так, словно боится ее выпачкать, постарается не трогать лицо руками и держать сигару не за тот конец, который суют в рот.

Вода хлещет отовсюду. Стеклоочистители работают толчками. Когда Пи-Эм спускается с холма, из-под колес бьют фонтаны грязной воды.

Ему хочется вымыть руки и остановиться для этого у «Подземелья» — мексиканского ресторана с колоссальным баром, куда клиентов-американцев пускают всю ночь. Но он проезжает мимо и мельком видит за окнами музыкантов в опереточных костюмах и пестрых сомбреро: они расхаживают со своими гитарами между столиков. Зайдя, придется выпить, а выпив, Пи-Эм теряет осторожность за рулем.

К тому же у себя в долине он — помощник шерифа, как почти все приличные люди — владельцы ранчо.

Иные, впрочем, плюют на это и гоняют машину так, что недолго без головы остаться.

Люди не понимают одного: он — человек совестливый. Вот именно! Пи-Эм уже с минуту подбирал нужное слово. Можно бы, конечно, сказать просто — порядочный человек, но этого мало. Даже выпив, он не перестает следить за собой: например, сходил и посмотрелся в зеркало, прежде чем позволить себе последний стаканчик бурбона. Потом, правда, съездил наверх, но…

Пи-Эм горько улыбается в темноте машины, где впервые за много месяцев дышится по-настоящему легко.

Он себя знает. Он не то что некоторые его знакомые — те, попадая наверх, предаются самому грязному распутству.

Интересно, Нора уже дома? Нет, маловероятно. Она наверняка выпила больше, чем он. Она никогда не показывает, что пьет. Просто поехала на бридж к Кейди, через два ранчо от их собственного. Сегодня ее свободный день. Только вот у Кейди, как и всюду, ваш стакан недолго остается пустым. А за игрой не замечаешь, сколько выпито.

Впрочем, какое это имеет значение? Охота ему придумывать себе лишние заботы! Пи-Эм минует Ногалес. Бар Билла закрыт; стало быть, пошел второй час ночи. Они с Норой будут дома почти одновременно. Если она вернется позже него, он выпьет стакан пива: после бурбона оно освежает. Сейчас он едет недалеко от Санта-Крус, которая змеится справа, и ему слышен характерный шум, указывающий, что река уже вздулась.

Впереди медленно тащится другая машина, но Пи-Эм не идет на обгон — боится, как бы не занесло. Между тем ему не терпится попасть домой. Чтобы выпить пива? Или из-за Норы? Нет, просто хочется вымыть руки, принять горячий душ, намылиться с ног до головы.

Обычно на дорогу до ранчо уходит полчаса; из-за грозы и этой едва ползущей машины он тратит почти час.

Сквозь пелену дождя он еле-еле различает белые столбы, означающие, что надо сворачивать вправо: шоссе подведено не только к его ранчо — ко многим. Через двести метров путь преграждает Санта-Крус, и фары озаряют катящуюся массу воды, которая уносит с собой обломки и мусор.

Уровень ее еще невысок. Пи-Эм едет вброд, и машина с трудом карабкается на другой берег. Пожалуй, было самое время. Еще час-два — и больше не переберешься.

За изгородью из колючей проволоки угадываются силуэты лошадей; перед самыми колесами дорогу перебегает игуана, желтая и как бы прозрачная.

Справа, на порядочном удалении, завеса деревьев и за нею огни — дом Кейди. Игра, видимо, еще продолжается.

Окна Нолендов тоже освещены, но так у них почти каждую ночь. Любопытно все-таки, что он не встретил их машин у реки. Они наверняка выжидают, чтобы вода поднялась повыше. Начало дождей пропускать не принято. Скоро, выпив, сколько им надо, они и сегодня явятся любоваться разливом.

Он с Норой тоже, вероятно, поедет.

Пи-Эм сворачивает влево. Тут есть проезд, хотя и скверный: эту дыру все время заделывают, а она опять образуется. Надо только ее не пропустить, потом еще раз повернуть и дальше прямо в ворота. Ворота гаража открыты. Их вообще обычно не запирают. Пи-Эм закатывает машину, затем снова возвращается — забыл выключить синие ночные лампы. Теперь домой. Он достает карманный фонарик, но не успевает осветить дорогу, как его окликают:

— Пэт!

Здесь никто, даже Нора, не зовет его Пэтом. К нему так не обращаются уже лет десять, нет, двадцать. Да и в те времена, когда Пи-Эм был совсем молод, он терпеть не мог этого уменьшительного имени.