Чтение онлайн

— Не надо, — прошептала она, глядя на него.

Глаза его сузились, затем взгляд стал холодным и пустым, и она увидела в нем свое отражение.

— Извините, я больше не дотронусь до вас... пока вы сами меня об этом не попросите.

Сьюзен выпрямилась, пытаясь придать лицу выражение негодования.

— Вы действительно стараетесь поддерживать репутацию негодяя? — глядя ему прямо в глаза, спросила она. — Алекс Меркленд, должно быть, оставался безнадежным дураком, если мог доверять вам!

Кровь бросилась ему в лицо, в глазах вспыхнул огонь.

— Алекс не был дураком! — процедил он сквозь зубы, явно сдерживаясь, и Сьюзен не сомневалась, что в эту минуту он даже не понимает, как больно сжимает ей плечи.

Ей еще никогда не приходилось наблюдать гнев в таком чистом виде, когда усилием воли подавляемая ярость внезапно меняет лицо человека. Она сильно испугалась. Но даже несмотря на страх, Сьюзен понимала, что он рассердился не потому, что она оскорбила его, а из-за Алекса. Она смотрела на него, нахмурившись — что-то здесь было не так. Почему он так горячо защищал память человека, которого, видимо, презирал?

— Мне больно, — тихо сказала она.

Он мгновенно отнял руки и побледнел.

— Боже мой, — пробормотал он. — Я не знал, что еще способен на такие сильные чувства. — И резко повернувшись, вышел из комнаты с видом человека, изо всех сил старающегося не бежать.

Сьюзен долго стояла, не двигаясь, вспоминая ту минуту, когда она испугалась его. Она пыталась убедить себя, что мужчина, способный наброситься на совсем незнакомого ему человека, вероятно, действительно так черств, груб и эгоистичен, как это описано в книге Джудит Рентой.

Но почему-то теперь она не была уверена в этом до конца.

3

Когда Сьюзен наконец встала с постели, в Калифорнии только рассветало, но в Нью-Гэмпшире солнце было почти в зените. Она зажмурилась от яркого света, бьющего в окно спальни, и подумала, что так, наверное, чувствуют себя вампиры, застигнутые жгучими солнечными лучами.

— Нет, Сьюзен, ты не жаворонок, — проворчала она, убирая ночную рубашку. Она не сомкнула глаз почти до рассвета, оживляя в памяти сцену на кухне. Но и сон ее не был спокойным. Когда у Шона из этого сна оказалось лицо ее отца, она проснулась с сильно бьющимся сердцем и увидела, что уже почти одиннадцать часов.

Она надела другие джинсы, белый свитер, который оттенял ее калифорнийский загар, и старые, надежные спортивные тапочки. Вспомнив, что, по его мнению, она похожа на ребенка, она попыталась придать своим коротким волосам вид более солидной прически. Из этого ничего не вышло. Зато помада и карандаш помогли достичь нужного эффекта. Ну вот, подумала она, с удовлетворением глядя на свое отражение в зеркале, теперь уж я выгляжу очень взрослой, — так-то лучше!

Ей пришлось преодолеть сильное желание не выходить из своей комнаты до приезда Дональда. Не то, чтобы она боялась Шона Форрестера, просто ей не хотелось больше оставаться с ним наедине. Прежде всего, ее выводили из равновесия резкие смены его настроения, но кроме того, он заставлял ее думать о том, о чем она предпочла бы забыть, говорить о том, о чем нужно бы молчать, и иногда чувствовать то, от чего она совершенно точно хотела бы избавиться.

Сьюзен хмуро посмотрела на свое отражение и покачала головой. Больше этого не случится. Для этого просто не будет возможности. Сюда приедет Дон, — может быть, он уже сейчас здесь, — они вместе выслушают то, что мистер Форрестер собирается рассказать им, и уедут.

Воодушевленная этой перспективой, она вприпрыжку сбежала по лестнице, как ребенок, на которого так старалась не быть похожей, и через широкий холл влетела на кухню.

— Доброе утро.

Шон повернул к ней голову. Он стоял у плиты, помешивая что-то в большой металлической кастрюле, — живое воплощение домовитости, чего никак не могла себе представить накануне Сьюзен.

— Доброе утро, — осторожно сказала она, быстро оглядывая кухню в надежде увидеть Дональда.

— Яичница с ветчиной, фрукты и булочки с черникой, если вы не возражаете против повторения.

Она слабо улыбнулась, взглянув на стол, и разочарованно обнаружила, что он накрыт только на двоих. Под тонкие фарфоровые чашечки, которые она уже видела вчера вечером, были подложены нежно-голубые салфетки. Тяжелое серебро покоилось на плотных льняных полотенцах, хрустальные фужеры искрились на солнце. На столе стояли блюдо, наполненное ярко-красной клубникой и кусочками дыни, и низкая серебряная ваза с букетом поздних желтых хризантем. И все это ради яичницы с ветчиной за завтраком на кухне, подумала она.

— Наливайте себе кофе. Через минуту все будет готово.

Она села и наполнила свою чашку, глядя на Шона, стоящего у плиты.

Он казался почти счастливым. Сегодня он, пожалуй, был в костюме злодея — в черной водолазке и черных джинсах, — но он мало походил на него — с темными по-мальчишески растрепанными волосами и сияющими сосредоточенными глазами.

Он принес кастрюлю, поставил ее на стол, подвинул ей тарелку и сел со вздохом.

— Ешьте, — скомандовал он, кладя себе на колени салфетку.

Тишина в доме была такой глубокой, что все звуки казались слишком отчетливыми: горячий кофе, льющийся в чашку, нежное, мелодичное прикосновение серебра к тонкому фарфору... Сьюзен наклонила голову и прислушалась.

— Музыка завтрака, — сказал Шон, глядя на нее.

— Что?

— То, к чему вы прислушиваетесь. Моя мать называла это музыкой завтрака.

Сьюзен невольно улыбнулась.

— Чудесная метафора. Вашей матери следовало быть писательницей.

Он кивнул.

— И я начинаю думать, что вам следовало бы стать поваром. Завтрак очень вкусный.

— Я рад, что он вам понравился. Я пытаюсь искупить им свое вчерашнее поведение.

Она чувствовала, что он смотрит на нее, и подумала, ожидает ли он отпущения грехов. Она резко встала и подошла к холодильнику.

— Молока?

И в тот момент, когда ее рука коснулась ручки, она поняла, что это в общем безобидное действие, — достать и принести из холодильника пакет молока, — меняет ее положение в этом доме. Она позволила себе то, что никогда бы не пришло в голову настоящему гостю, хуже того, она начала обслуживать его так, как он обслуживал ее.