Добывайки
Шрифт:
— От крыс? — предположила Арриэтта.
— Здесь нет крыс, — сказал Под. — А что ты думаешь о кошках?
— Кошках? — удивленно повторила Арриэтта.
— Потом: не для того ли эти ворота, чтобы удержать тебя здесь?
— Удержать меня здесь? — в полном замешательстве промолвила Арриэтта.
— Наверху очень опасно, — сказал Под. — А ты, Арриэтта, — все, что у нас есть, понимаешь? Не то что Хендрири… у него и сейчас двое своих детей и двое детей Люпи. А раньше, — добавил Под, — у него было трое. Трое своих.
— Отец имеет в виду Эглтину, — сказала Хомили.
— Да, — подтвердил Под. — Об Эглтине. Они никогда не рассказывали ей о том, что делается наверху. У них не было окошка, как у нас. Они говорили ей, что небо прибито над головой гвоздями, что в нем есть щели…
— Надо же так глупо воспитывать ребенка, — пробормотала Хомили. Она фыркнула и пригладила Арриэтте волосы.
— Но Эглтина была неглупая девочка, — продолжал Под, — она им не поверила. И вот однажды она поднялась наверх, чтобы увидеть все своими глазами.
— А как она выбралась? — с любопытством спросила Арриэтта.
— Ну, тогда у нас не было так много ворот. Только одни, под курантами. Видно, Хендрири забыл их запереть. Так или иначе, Эглтина вышла наружу…
— В голубом платье, — добавила Хомили, — и желтых лайковых туфельках, которые ей сшил твой отец, с пуговицами из черных бусин. Они были такие хорошенькие!
— Так вот, — продолжал Под, — в любое другое время все могло бы обойтись хорошо. Она бы вышла, осмотрела все кругом, может быть, немножко испугалась бы и вернулась обратно… несолоно хлебавши… но здравой и невредимой.
— Но за это время многое произошло, — сказала Хомили.
— Да, — подтвердил Под, — она не знала, потому что никто не сказал ей, что ее отца «увидели», и что наверху завели кошку, и…
— Они ждали неделю, — сказала Хомили, — они ждали месяц, они не теряли надежды еще целый год, но с тех пор никто никогда не видел Эглтину.
— Вот что, — сказал, помолчав, Под и внимательно посмотрел на Дочь, — вот что случилось с твоей двоюродной сестрой.
Снова настала тишина, только суп булькал на очаге да слышалось, как тяжело дышит Под.
— Это разбило сердце твоего дяди Хендрири, — сказала наконец Хомили. — Он больше никогда не поднимался наверх… боялся найти там желтые лайковые туфельки. Им оставалось одно — переехать.
Несколько минут Арриэтта молчала, но вот она подняла голову и спросила:
— Почему вы рассказали мне об этом? Сегодня? Сейчас?
— Хомили поднялась, не находя себе места, подошла к печке.
— Мы вообще об этом не говорим, во всяком случае, не часто. Но сегодня мы решили… — Внезапно она повернулась к Арриэтте. — Мы должны честно тебе сказать: сегодня твоего отца «увидели» наверху.
— О!.. — воскликнула Арриэтта. — Кто?
— Ну, кто-то, о ком ты никогда не слышала. Но дело не в этом, дело в том, что…
— Вы думаете, они заведут кошку?
— Вполне возможно, — сказала Хомили.
Арриэтта поставила на пол чашку с супом — она была ей чуть ли не до колен — и уставилась в нее; на ее лице появилось какое-то странное, мечтательное выражение.
— А мы не можем переехать? — наконец осмелилась она спросить. Хомили всплеснула руками и повернулась к стене. У нее перехватило дыхание.
— Ты не понимаешь, о чем ты говоришь! — закричала она, обращаясь к висевшей на стене сковородке. — Червяки, и горностаи, и холод, и сырость, и…
— Но представь, что я вышла наружу и кошка слопала меня. Тогда вы с папой переехали бы? Ведь так? — спросила Арриэтта, и голос ее дрогнул. — Ведь так?
Хомили снова повернулась, на этот раз — к Арриэтте. У нее был очень сердитый вид.
— Я тебя отшлепаю, Арриэтта Курант, если ты не перестанешь болтать глупости!
Глаза Арриэтты наполнились слезами.
— Я только подумала, — сказала она, — что мне тоже хотелось бы уйти отсюда… не слопанной… — И слезы покатились у нее по щекам.
— Хватит, — сказал Под, — сейчас же прекрати. Отправляйся в постель, Арриэтта, неслопанная и неотшлепанная. Мы поговорим обо всем этом утром.
— Я вовсе не боюсь! — сердито вскричала Арриэтта. — Я люблю кошек. Спорю, что кошка не ела Эглтину. Спорю, что Эглтина просто убежала, потому что ей противно было сидеть взаперти… день за днем… неделю за неделей… год за годом… Так же, как мне! — добавила она и разрыдалась.
— Взаперти! — удивленно повторила Хомили. Арриэтта прикрыла лицо руками.
— Ворота… — всхлипывала она, — ворота, ворота, ворота…
Под и Хомили уставились друг на друга поверх ее склоненной головы.
— Не надо было заводить этого разговора сегодня, — сказал Под уныло. — Да еще так поздно, перед сном…
Арриэтта подняла залитое слезами лицо.
— Поздно или рано, какая разница! — вскричала она. — О, я знаю, папа удивительно ловко все добывает. Я знаю, что мы сумели остаться, хотя все остальные должны были уйти. Но к чему это нас привело? Не думаю, что это так уж умно — всю жизнь жить одним в большом полупустом доме, в подполье, где не с кем поговорить, не с кем поиграть, нечего видеть, кроме пыльных коридоров, нет никакого света, кроме света свечей и очага, да того света, что проникает сюда через щели. У Эглтины были братья, была ручная мышка, у Эглтины были желтые лайковые туфли с черными пуговками, и Эглтина вышла отсюда… пусть один раз!
— Ш-ш-ш, — ласково сказал Под, — не так громко.
Половицы у них над головой заскрипели, послышались тяжелые шаги взад и вперед, взад и вперед. Они услышали стук кочерги и ворчание миссис Драйвер. «Чтоб ей пусто было, этой плите, — бормотала она. — Опять восточный ветер поднялся. — Затем, повысив голос, она позвала: — Кремпфирл!»
Под сидел, сумрачно уставившись в пол; Арриэтта вздрогнула и плотнее закуталась в вязаное одеяло; Хомили испустила долгий и тяжкий вздох. Внезапно она подняла голову.