Дочь дракона
Шрифт:
Из душевой есть еще один выход: в бассейн. Но чтобы пройти туда, мне нужно миновать кабинку, которую облюбовал кто-то из студентов. Хоть они и поставили меня в откровенно идиотское положение своей возней, обнаруживать себя не хотелось. Ведь за нарушение устава ребята вылетят из академии, как на тренировке у мастера Горо, вздохнуть не успеют. Видимо, поздняя весна и последний экзамен, благополучно сданный вчера, вскружил кому-то голову…
Итак, обратно я идти не могу, некий доброжелатель закрыл дверь… И оставаться на месте тоже, парочка вот-вот покинет кабинку. Стоило двери скрипнуть, как я молнией метнулась в соседнюю и закрыла за собой дверцу.
– Кто здесь? – раздался испуганный женский голос, в котором узнала Соньку Усольцеву.
– Никого еще быть не должно, – ответил мужской голос. – Давай, детка, в раздевалку, пока у японца тренировка не закончилась.
– Тут закрыто!
Парень коротко выругался, но отчего-то показалось, что возмущение не очень искреннее.
– Детка, не зря сказал тебе захватить купальник, давай, быренько надевай и двигай через бассейн! Я сосчитаю до пятидесяти и следом за тобой, чтобы нас вместе не попалили.
Раздались звуки возни, шлепок. Глупо хихикнув напоследок, Сонька прошлепала к той двери, что ведет в бассейн.
Я выдохнула. Теперь дождаться, когда таким же способом свалит обладатель низкого мелодичного голоса, и можно приступать к водным процедурам. А там, глядишь, и дверь в раздевалку, которую кто-то по ошибке защелкнул, откроют…
Стоило двери, что ведет в бассейн, хлопнуть, я затаила дыхание.
В обладателе голоса я узнала Славика Гадаева, дружка Попова. Точнее, это Попов дружок Гадаева, правильнее сказать, прихвостень.
Не далее, чем вчера я в очередной раз отвергла домогательства Гадаева. В грубой, даже очень грубой форме.
Потирая ушибленную челюсть, Гадаев пообещал, что, мол, скоро встретимся и поговорим иначе, на что я многообещающе рассмеялась и издевательски протянула, что если ему мало, могу повторить прямо сейчас, зачем же ждать новой встречи. Гадаев сузил глаза, гаденько ухмыляясь и сообщил, что есть блюда, которые принято подавать холодными. Я же сказала, что если он месть имеет ввиду, то могу обеспечить вывих челюсти, если приблизится еще на шаг, путь стынет дольше…
Но вчера Гадаев подловил меня в опустевшей аудитории после экзамена. Ввиду раскрытого окна и раскатистого дуба на уровне второго этажа, я чувствовала себя более уверенно, чем сейчас, когда оказалась запертой со своим врагом в душевой.
Надо отметить, что Гадаев и Усольцева идеально подобрали время для свидания: тренировки мастера Горо обычно сопровождаются аншлагом от начала и до конца. Я же ухромала пораньше, потому что у меня еще один факультатив, по стрельбе из лука…
Из размышлений вытянул звук шагов.
Затаила дыхание и взмолилась про себя, чтобы поскорей уже Гадаев отсчитывал и уматывал вслед за Усольцевой.
Дверца в кабинку с треском распахнулась.
– Ну что, недотрога Белоснежка, допрыгалась? А я предупреждал, что скоро увидимся и поговорим. Но уже на моих условиях.
Гадаев стоял абсолютно голый, играя мускулами на груди. Кубики пресса не успели высохнуть.
Я сглотнула, когда из-за поворота вышли Попов с Ушловым. На лицах отвратительные ухмылки. Взгляды так и раздевают, то есть оставляют без полотенца…
Сердце ухнуло в пятки, когда поняла, что это с самого начала был их план… И подколки Попова во время тренировки, и дебильный смех Ушлова, и даже перепихон Гадаева с этой дурочкой Усольцевой в кабинке перед моим приходом…
Дело в том, что с этой троицей меня связывают не самые приятные воспоминания.
Этим девушки просто не отказывают.
Боятся.
А я отказала. На свою беду. Всем троим.
В грубой, очень грубой форме.
– Я всем расскажу, – стараясь, чтобы голос не дрожал, сказала я. – Вылетите отсюда, как сопли в платочек. И долетите до колонии строгого режима. Будете там любовничками.
К моему ужасу, троица переглянулась и нагло заржала.
– Не посмеешь. Ты ведь дорожишь своей репутацией, как и своей невинностью. Тебя ведь даже ни с кем целующейся не заметили! – нарочито растягивая слова, произнес Гадаев.
– За поцелуй Белоснежки стандартная такса – хук в челюсть, – отвратительно улыбаясь, сообщил Ушлов. При этом двухметровый громила потер вышеупомянутую челюсть, как будто не зажила за два месяца!
Гадаев же продолжал:
– А весть о том, что Белоснежка лишилась невинности в душевой…
– Что ее пустили по кругу, – поддакнул Попов.
– Не самое то, что нужно для военной репутации, детка, – окончил Гадаев. – Ну? Сама выйдешь? Или помочь? Смотри, нам спешить некуда. У твоего сэнсея сегодня аншлаг.
Я вжалась в стену и зажмурилась на миг.
Когда подавала документы в военную академию, мама впервые поговорила со мной, что называется, «об этом самом».
– Помни, дочка, – сказала она. – Нет одному – нет никому. А можно кому-то – можно всем. Но если вдруг, не дай небо, попадешь в беду, помни: под угрозой не только твоя честь и репутация. Под угрозой твоя истинная природа. Поэтому бейся насмерть. Чтобы если они окажутся сильнее – врагам досталось лишь твое бездыханное тело.
И я приготовилась биться.
– Попробуй, достань, – издевательски протянула я Гадаеву, группируясь.
Тот сам не сунулся, видимо, сказалась память о вчерашнем уроке. Попову скомандовал. Тот ринулся на меня.
В последний момент я подпрыгнула, и, уперевшись руками в стенки кабинки, ударила ногами, сразу в лицо и в живот.
Согнувшись, Попов отскочил и с трудом устоял на ногах.
А с меня соскочило полотенце. Лица у всех троих, даже у временно обезвреженного Попова, вытянулись.