Чтение онлайн

Историк того времени сохранил нам портрет Флориана Гейерсберга, этой самой поэтической и рыцарской личности крестьянской войны.

Хотя он считался уже храбрым и опытным предводителем, ему было всего двадцать три года. Но его прекрасное, задумчивое, важное и несколько мистическое лицо казалось старше.

Несмотря на его раннюю молодость, усталость от войны и заботы наложили уже легкие следы на его широкое и открытое чело и вокруг его серых глаз, взгляд которых, по природе кроткий и благосклонный, принимал иногда неодолимое выражение смелости и власти.

Он слыл за одного из красивейших рыцарей своего времени, но красота его не имела ничего общего с красотой Людвига. Может быть, более правильная и более строгая красота эта была более холодная. Ей недоставало той необъяснимой привлекательности, которая делала живое и страстное лицо графа Людвига столь пленительным, особенно в глазах женщины.

У Флориана, как и у матери его, были великолепные белокурые волосы, но их не было заметно, так как они, подобно бороде его, были коротко острижены. Он был тонок и высок. Суконное, опушенное мехом платье обрисовывало широкие плечи его и члены, гибкие и мужественные.

Искусно сделанный кожаный пояс стягивал это платье вокруг его талии и поддерживал кинжал и сумку.

Войдя в залу, он застал мать, которая его там ждала. Она подбежала к Флориану и взяла его за обе руки.

– Дай мне еще наглядеться на тебя! – сказала она, отступая немного, чтобы лучше рассмотреть его. – Теперь ты совершенно походишь на отца, – после недолгого молчания проговорила она. – Та же походка, гордая и благородная, то же выражение мужества и доброты.

Несмотря на глубокую радость, которую он чувствовал при свидании с матерью, ему как будто чего-то недоставало. Его беспокойный взгляд искал кого-то. Каждый раз, как дверь отворялась, он слегка вздрагивал, и глаза его обращались в ту сторону.

Улыбка скользнула по губам баронессы Гейерсберг, которая наблюдала за ним украдкой.

– Что же ты не спрашиваешь о Маргарите? – сказала она. – Неужели ты ее забыл?

– О нет, – прошептал он, – нет!

– Не находишь ли ты, что она подурнела в твое отсутствие?

– Она стала прекраснее прежнего, – сказал он с жаром. – Она величественна, как королева, и прекрасна, как ангел.

– Она добра, как ангел, – сказала баронесса Гейерсберг. – Если бы ты знал, как она кротка и внимательна! Как ухаживала она во время моей болезни, как ласкала и утешала меня, когда я плакала, вспоминая о тебе! Без нее, не знаю, чтобы было в этом печальном замке после твоего отъезда. Были дни, когда мне было все в тягость и все противно. Маргарита одна умела развлечь меня и заставить улыбнуться, несмотря на мою печаль. Целыми днями вспоминали мы и говорили о тебе. Каждый вечер, перед тем как нам разойтись, мы молились за тебя Богу и Пресвятой Деве.

– Как не исполниться молитва двух таких ангелов, как вы? – прошептал Флориан.

– Как счастливо мы заживем втроем, – сказала баронесса Гейерсберг. – Надеюсь, что ты более нас не оставишь?

Флориан колебался. Лоб его омрачился.

– Я не могу обещать вам этого, – сказал он наконец. – Пока рыцарь имеет силу держать в руках оружие, он не может отказаться идти на призыв Бога, государя и родины.

– Ты прав, дитя мое. Как ни сильна была бы моя любовь к тебе, ты знаешь, что я первая посоветую тебе следовать закону чести; по крайней мере, в эту минуту я не вижу, чтобы могло заставить тебя удалиться от нас… не правда ли? – спросила она с беспокойством в голосе.

– В настоящую минуту нет, – отвечал он с некоторой нерешительностью.

– По крайней мере, надо же, чтобы ты остался на свадьбу Маргариты, – сказала баронесса Гейерсберг, наблюдая за молодым капитаном.

– На свадьбу Маргариты? – повторил, бледнея, Флориан. – Она выходит замуж?

– Надеюсь… если только твое отсутствие не уничтожило любви, которую прежде она тебе внушала, – с живостью прибавила баронесса Гейерсберг, не имея духа длить томление, которое ясно выражалось на лице ее любимого сына.

– Как, матушка! – вскричал он. – Это о ее замужестве со мной вы говорите?

– Без сомнения, мой друг… Если только ты не изменил своих чувств к ней.

– Мое сердце не из тех, которые забывают, – отвечал Флориан. – Вы знаете, матушка, как я любил Маргариту; и мне кажется, что теперь я люблю ее еще больше. Я люблю ее за ее чудную красоту, за доброту, выражающуюся на ее лице, за попечение, которым она вас окружала, за любовь ее к вам и за привязанность, которую вы к ней питаете. Ах, матушка, уверяю вас, что я люблю ее более чем когда-либо.

–Я знала, что это будет так, – заговорила баронесса Гейерсберг, – каждый день я возносила теплые молитвы к Богу, чтобы Он соединил неразрывно два существа, любимые мной более всего на свете. Благословляю небо, которое исполнило мои желания и сохранило твою любовь к этой благородной девушке!

– Но во всем этом вы говорите только обо мне… А Маргарита? Она была ребенком, когда я уехал. Она не могла тогда меня любить… Кто знает, полюбит ли она меня? Может быть, уже другой занял ее сердце?

– Нет, – сказала баронесса Гейерсберг, ослепленная материнской любовью. – Маргарита любит тебя – я в этом уверена.

– Она вам это сказала?

– Дитя! – прошептала она, снисходительно пожимая плечами. – Разве она могла поверить мне свою любовь?

– Ведь она доверяет вам более всех?

– Здесь дело не в недоверии, а в благородной деликатности! Разве ты не понимаешь ее положения? Бедная сирота, без имени… без состояния…

– Но вы обходились с ней, как с родной дочерью.

– Да, но все же она не была дочерью. Она могла, она должна была предполагать, что я мечтаю для тебя о более богатом и блестящем браке, и конечно считала преступлением сделать ее преградой к исполнению моих предложений.

– Но я вам повторяю, матушка, когда я уехал, она была еще ребенком.

– В пятнадцать лет женщины, с таким характером как Маргарита уже не дети. Она уже и тогда любила тебя, любит и теперь, я в этом уверена. Она беспрестанно вспоминала о тебе.

– Для того, чтобы сделать вам приятное.

– Она плакала со мной, когда мы долго не получали от тебя известий!

– Она ведь так добра!

– Какой упрямец, – проговорила баронесса, и начала исчислять все данные, которые заставляли ее предполагать любовь молодой девушки к Флориану.