Чтение онлайн

— Знаешь, что это? — спросила мать, сняв чепец и рассыпав черные волосы по плечам.

— Луговой гриб [1] , — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно равнодушнее.

— Уверена?

На ее вопрос я только кивнула, снова скрестив руки на груди. Я нетерпеливо вздохнула. Луговые грибы можно есть сырыми, прямо из земли. У них плотная мякоть с насыщенным мускусным вкусом. Если дюжину таких грибов сварить в бульоне из шпика, получится отличный суп и без мяса, которое лучше приберечь для тушения. Белая шляпка около трех дюймов в диаметре, сухая и гладкая, сидела на короткой ножке.

— Ну да, — сказала я, — это луговой гриб.

— Тогда ешь, — сказала мать, жестом приглашая к трапезе.

Мой рот наполнился слюной, и я присела рядом, чтобы вытащить гриб из земли. Слабое утешение, подумала я, открывая рот, чтобы насладиться трапезой. Мать схватила меня за запястье железной хваткой и отвела руку в сторону. Ее лицо было совсем близко, и я впервые увидела, что в ее светло-карих глазах в одинаковой степени присутствует голубой и янтарный оттенок.

— Сара, загляни под шляпку, — сказала она, обнажая внутреннюю поверхность шляпки. Пластины были белые, а под самой шляпкой вокруг ножки шла бахрома, похожая на юбочку. — Он называется белая поганка. Если бы ты ее съела, непременно умерла бы. Может, не сегодня и не завтра. Но дня через четыре, после страшной рвоты и поноса, умерла бы.

Она отпустила меня, и я выбросила гриб с такой поспешностью, будто это был горящий факел из политого маслом ситника. И вытерла обе руки о фартук.

— Признаки бывают такими разными и такими незначительными… Надо смотреть внимательно, и не только на шляпку, но и под нее. Именно там скапливается яд. У молодого лугового гриба пластинки розовые, а потом, когда гриб вырастает, они делаются коричневыми. Если человек неопытный, он может принять гриб с темным подшляпьем за несъедобный, а со светлым — за хороший. Сморчок может быть темным, но он всегда в ямках. А вот ложный сморчок темный и гладкий. Шрамы и ямки могут дарить пищу и жизнь, а гладкая и красивая кожа может означать яд и смерть. Люди тоже зачастую не такие, как кажутся, даже те, которых любишь. Надо смотреть внимательней, Сара.

Тепло солнечных лучей, легкий свежий ветерок, бархатные мотыльки, порхающие у меня над головой, никак не вязались со словами матери. У меня ныло запястье, и мне хотелось домой. Но она продолжала свои нравоучения:

— Ты любишь свою кузину и мою сестру, и это естественно. Но ты так же сильно любишь своего дядю, а вот он-то твоей любви не заслуживает. Он один из тех, кто кажется на поверхности гладким и хорошим, а внутри, в сердце, у него отрава. Если бы он мог, то мигом выгнал бы тебя из родного дома, ты бы и глазом моргнуть не успела. А куда он, туда и его семья. Он такое и раньше проделывал, давным-давно, когда обманом лишил нас с твоим отцом земли, которая нам принадлежала по праву. Твой дядя двуличный человек, да и сейчас делает все, чтобы навредить нам здесь, в Андовере.

Мне вспомнилось, как дядя умел морочить нам голову, когда показывал свои фокусы, но я не хотела думать о нем плохо.

— Тебе в этом деле помощь не нужна, — сказала я едва слышно и замерла в ожидании пощечины.

Мать отпрянула назад, и ее руки опустились как плети, будто это я ударила ее по лицу. От изумления у нее округлились глаза и открылся рот, и она странным образом показалась мне моложе и беззащитнее. Потом ее глаза потемнели, янтарь поглотил лазурь. Она посмотрела на меня долгим взглядом, и мне пришлось потупить взор и прикусить губу. Кардинал снова запел «квить-квить, квить-квить», и ему ответил другой с той стороны поля. Она открыла было рот, чтобы сказать что-то резкое, но передумала, и я почувствовала, что ей было очень тяжело проглотить эти слова, будто она глотала чертополох, который подбросили в тарелку с зеленым салатом.

— Есть старая пословица, — сказала мать, не спеша снимая вьюнок, прилипший к юбке, — но она и теперь не потеряла свой смысл. В ней говорится: «Если не за короля, то за графство. Если не за графство, то за клан. Если не за клан, то за брата. Если не за брата, то нет ничего, кроме дома». Ты понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать?

— Если ты хочешь, чтобы я забыла о своей любви к Маргарет из-за того, что ты поссорилась с дядей, то этому не бывать! Тебе не выбить из меня эту любовь! Маргарет для меня все! — Я почти кричала и тут только поняла, что вопреки моей воле ей удалось заставить меня высказать то, что я думаю.

Мать смотрела в сторону. Так отводят взгляд при встрече с обнаженным незнакомцем. Она ждала, пока я снова спрячу свое отчаяние за маску гнева. Потом она строго сказала:

— На первом месте должна стоять преданность семье. Преданность своей семье. — Она посмотрела на дымку, поднимающуюся над болотами на юге, и мягко продолжала: — Тебе в ноябре исполняется десять лет. Детство кончается, начинается взрослая жизнь. Но это не то же самое, что просто перешагнуть через порог. Скорее, это путь по длинному коридору. Я надеялась, что мы с тобой… сможем в чем-то понять друг друга. Однако этого не случилось. Что ж, ничего не поделаешь. Но я должна тебе кое-что сказать. Это будет больно.

Ее слова вызвали у меня интерес. Я надеялась, что меня посвятят в то, что было связано с позором Мерси. Время и место она выбрала как нельзя лучше. Я знала, что гриб часто сравнивают с мужским корнем. Я видела его у братьев, но на меня он не произвел особого впечатления. Том с Ричардом были слишком стеснительными, чтобы показываться мне открыто, но, когда живешь в тесноте, увидеть то, что хочешь, не составляет труда. Эндрю лишился скромности вместе с рассудком и не стеснялся, когда справлял малую нужду в поле или за амбаром. Смотря на маленькую бледную штучку, я не могла взять в толк, как она была способна причинить женщине боль или вообще представлять какой-либо интерес, за исключением того, что из-за нее в животе у женщины вырастает ребенок.

Но, к моему глубокому разочарованию, мать сказала следующее:

— Жизнь — это не то, что тебе дается и что ты спокойно хранишь. Это то, что люди иногда теряют. Может статься, у тебя не будет выбора и придется выбросить кузину из головы.

— Ни за что.

Я поднялась, и от напряжения у меня хрустнули сухожилия — мне так хотелось убежать от ее бесконечных нотаций! Я ждала, что она скажет что-то еще, но она молчала. Ее лицо освещал солнечный свет, и я могла ясно видеть, с каким выражением мать смотрела на меня в ту минуту. В ее взгляде было нечто более безжалостное, чем гнев, более страшное, чем гордыня, и более мучительное, чем раскаяние. Она смотрела на меня с жалостью. Не говоря больше ни слова, она поднялась, надела чепец и пошла прочь. Солнце ускользнуло за тучу, сразу стало прохладно, и трава пригнулась на ветру.