Чтение онлайн

— Все так.

— Но он когда-либо объяснял, почему не судил Тиррела за ужасное преступление, в котором тот признался?

— Насколько мне известно, нет. Генрих всегда действовал исподтишка. Он никогда не шел в открытую, тем более когда убивал. Ему всегда требовался камуфляж, чтобы убийство не было похоже на убийство. Чтобы скрыть убийство и найти якобы законное для него основание, он мог ждать много лет. Знаете, что он сделал, едва стал Генрихом VII?

— Нет.

— Казнил несколько человек, которые сражались на стороне Ричарда, обвинив их в предательстве. И знаете, как ему удалось обвинить их на законном основании? Он объявил первым днем своего царствования день, предшествовавший Босуортскому сражению. — Многозначительно замолчав, Брент взял сигарету, предложенную ему Грантом, но долго не выдержал. — И знаете, с рук ему это не сошло. Англичане, благослови их Бог, поставили его на место.

— То есть?

— С очаровательной английской вежливостью они представили ему парламентский акт, согласно которому верный слуга короля не может быть обвинен в измене, приговорен к штрафу или тюремному заключению, и заставили его поставить свою подпись. Ох уж эта убийственная английская вежливость. Они не кричали на улицах, не кидали камни из-за того, что им не понравилось такое мошенничество. Нет, они заставили его проглотить этот составленный разумно и дальновидно парламентский акт, да еще изобразить удовольствие. Держу пари, Генриху было несладко. Увы, мне пора. Ужасно рад, что вы уже сидите. Значит, скоро в Гринвич? А что там, в Гринвиче?

— Прекрасная архитектура и грязная река.

— И все?

— Еще несколько хороших пабов.

— Плывем в Гринвич!

Когда Каррадин ушел, Грант лег и, куря сигарету за сигаретой, долго размышлял о судьбе наследников из семьи Йорков, благоденствовавших при Ричарде III и ушедших из жизни при Генрихе VII.

Некоторые из них, вероятно, на это напросились. Вряд ли записи Каррадина отражают всю картину тогдашней жизни. В них немало наивных суждений, еще больше прямолинейных: белое — это белое, черное — черное. Однако в одном он прав. Все, кто мог стоять между Тюдорами и короной, все были вырезаны под корень.

Без особого энтузиазма Грант взял в руки книгу, которую ему оставил Каррадин. «История жизни и царствования Ричарда III» некоего Джеймса Гарднера. Каррадин уверял, что Гарднера стоило почитать. Доктор Гарднер, по выражению Каррадина, — это «нечто».

Грант не ждал от труда доктора Гарднера ничего особенного, но уж лучше читать о Ричарде, чем всякую чепуху, и он принялся листать страницы. Постепенно Грант понял, что имел в виду Брент, сказав про «нечто». Безусловно, доктор Гарднер верил в то, что Ричард был убийцей, но, будучи человеком честным и образованным, ' и, если судить по приводимым им объективным фактам, он не занимался манипуляциями. Спектакль, который разыгрывал доктор Гарднер, пытаясь увязать факты с общепринятой версией, был, наверно, самым занимательным во всей той словесной эквилибристике, свидетелем которой стал Грант.

Доктор Гарднер недвусмысленно признавал за Ричардом великую мудрость, благородство, храбрость, талант, обаяние, популярность и доверие, которое он пробуждал даже в повергнутых противниках, и в то же время с той же интонацией он повторял сказку о том, как Ричард оклеветал мать и убил племянников. Сначала уважаемый доктор Гарднер писал: «Традиционно считается…», а потом пересказывал очередную ужасную историю и подписывался под ней. В характере Ричарда, как признавал автор, не было ничего, заслуживающего презрения или жалости, но тем не менее он был убийцей невинных младенцев. Даже враги верили в его справедливый суд, а он убил собственных племянников. Он был замечательно честен, но ради достижения желанной цели пошел на убийство.

Ну и акробат доктор Гарднер — прямо-таки человек-змея! Гранту больше, чем когда-либо, захотелось узнать, какой частью мозга думают ученые-историки. Определенно не той, что простые смертные. Нигде, ни в художественной литературе, ни в специальных изданиях, ни в жизни Гранту не попадались персонажи, хотя бы отдаленно напоминающие Ричарда, изображенного доктором Гарднером, или Елизавету Вудвилл в описании Олифанта.

Обаятельные, кристально честные люди тоже, бывает, совершают убийства, и Грант знал это лучше, чем кто-либо, но не такое убийство и совсем по другим причинам. Тот человек, которого доктор Гарднер живописал в своей книге, мог совершить убийство только под влиянием неожиданного потрясения или из-за угрозы полного краха. Он мог бы убить жену, обнаружив измену, или партнера, узнав, что его тайные спекуляции довели их общую фирму до банкротства и ему теперь нечем расплачиваться за обучение детей. Убийство, которое он мог бы совершить, непременно было бы результатом сильного душевного потрясения, а не тонкого расчета, и никогда не было бы совершено исподтишка.

Нельзя сказать, что черты характера Ричарда исключали возможность убийства. Но можно утверждать, что человек с подобными чертами характера не способен как раз на такое убийство.

Убивать принцев было глупо, а Ричард не глуп. Подлость этого убийства очевидна, а Ричард кристально честен. Убийство было жестоким, а Ричард известен своим добросердечием.

Если еще раз просмотреть каталог его добродетелей, то станет ясно: любая из них, даже взятая отдельно, делает участие в убийстве племянников совершенно невероятным. А если сложить их все вместе, выстроится и устремится ввысь, словно фантастическая башня, стена неправдоподобия.

— Вы забыли об одном человеке, — весело крикнул Каррадин, вбегая через несколько дней в палату к Гранту. — Его нет в вашем списке.

— Добрый день. Кто же это?

— Стиллингтон.

— Да, конечно! Достопочтенный епископ Батский. Если Генрих так безжалостно обошелся с актом, свидетельством честности Ричарда и незаконного рождения его жены, как же он должен был отнестись к его создателю? Что сталось со стариком Стиллингтоном? Его законно убили?

— Судя по всему, тот не стал играть в его игры.

— Играть?

— Играть в его низкие игры. Стиллингтон вышел из игры. То ли он был стреляным воробьем, то ли наивным младенцем, но его никак не удавалось заманить в силки. Думаю — если мне, простому агенту научного сыска, разрешается думать, — Стиллингтона, по его наивности, не сумел спровоцировать ни один провокатор. В любом случае не нашлось обвинения, которое можно было ему предъявить.

— Вы хотите сказать, что он одолел Генриха?

— Да нет, конечно, нет. Кому под силу одолеть Генриха? Он все-таки арестовал Стиллингтона, а потом забыл освободить, и тот больше не вернулся домой.

— Что-то вы больно сияете сегодня?

— Оставьте ваш подозрительный тон. Везде еще закрыто. Возбуждение, которое вы наблюдаете, исключительно интеллектуального происхождения. Так сказать, праздник души. Мозговые сцинтилляции.

— Ладно. Садитесь и выкладывайте, что у вас там. Что-нибудь хорошее?

— Хорошее? Прекрасное. В высшей степени прекрасное.

— И все-таки, мне кажется, вы немножко выпили.

— Нет, да и негде было. Представьте себе, меня переполняет, как бы это назвать… удовлетворение.