Чтение онлайн

Делать было нечего. Я попросила нашу молодую машинистку из Толстовского товарищества помочь. Мы взяли двое саней, погрузили дрова, увязали их и повезли. Мягкий, смешанный с навозом снег месился под полозьями. Местами полозья скрипели по оголенным булыжникам. Я тащила свои сани с трудом. Усиленно билось сердце, подкашивались ноги. Тошнило. Когда я вспоминала о нескольких лепешках на какаовом масле, которые надо было растянуть на несколько дней, - тошнота усиливалась.

Мы двигались медленно, то и дело останавливались, чтобы передохнуть. Так было жарко, что я расстегнула свою кожаную куртку. Пот валил с меня градом, застилая глаза.

– Будь она проклята, эта жизнь!

Сил не было. Хотелось сесть прямо в этот грязный снег и горько заплакать, как в детстве.

На Никитской улице, по которой мы поднимались, играли дети. Им было весело. Они кричали, смеялись, перебрасывались снежками. Маленький, толстенький, краснощекий мальчуган ручонками в зеленых варежках ухватился за мои санки.

– Пусти!
– закричала я сердито.
– Тяжело и без тебя!

Но он не отпускал веревку и, крепко ухватившись за нее, пошел рядом со мной. Остальные дети побежали за ним.

Маленькая девочка в грязном белом капоре подбежала к нам.

– Мы вам поможем!
– и, повернувшись к другим детям, возмущенно закричала: - Ну, чего же вы стоите?

Дети с минуту колебались, а затем всей гурьбой бросились к санкам.

– Ну, давайте все вместе!

И вдруг санки покатились: дети толкали сзади, с боков, тянули за веревку. Веревка, несколько секунд назад резавшая мне плечи, ослабела. Пришлось ускорить шаг, я уже почти бежала.

– Стойте, стойте!
– кричу.

На перекрестке санки подкатились к большой луже,

– Остоложней, остоложней!
– кричала девочка в белом капоре. Щечки у нее разгорелись. Глаза сверкали из-под белого капора. Она чувствовала себя во главе всей этой детворы. Но дети ее уже не слышали. Они были слишком увлечены.

– Мы не лазбилаем, - кричали зеленые рукавички, - тяни!.. Раз!..

Веревка на моих плечах совсем ослабела, санки дернулись и ударились о край водомоины. Плеск - и весь наш драгоценный груз оказался в воде.

Дети окружили санки. На несколько минут наступило молчание.

– Вот тебе и лаз!
– воскликнула, разводя руками, совсем как взрослая, девочка в белом капоре.

– Чего стоите, только время тратите!
– крикнул мальчик, который казался старше других.
– Раз, два, три!

– Мишка! Черт! Ногу мне отдавил!

– Не беда! До свадьбы заживет!

Не успела я ухватиться за край санок, как послышался второй всплеск - и санки стали на место. Еще общее усилие, и мы вытащили санки из воды. Вторые санки перевезли через лужу с большой осторожностью.

– Дети!
– сказала я.
– Спасибо вам, идите теперь домой, а то заблудитесь.

– Вот еще что выдумали, - презрительно фыркнула белый капор, ухватив крошечными ручонками грубую веревку и зашагав рядом со мной, - что выдумали! Я одна каждой день в детский сад хожу!

– А я один в лавку хожу!

– А я к тетке, я знаю, где она живет!

– Мы вам дрова до места довезем, - сказал старший мальчик.

– И лазглузим, - добавил мальчик в зеленых рукавичках.

– Конечно, лазглузим, - поспешно подтвердил белый капор.

И они, играя, вывезли санки в гору до самых Никитских ворот и не хотели уходить домой, пока дрова не были разгружены и убраны в сарай. А кончив, они, сидя на дровах, с громадным аппетитом поедали мои лепешки на какаовом масле. Я смотрела на них, и давно не испытанное чувство радости наполняло мою душу. Я была счастлива, я чувствовала весну.

Тюрьма

В конце марта 1920 года я возвращалась в Москву из Ясной Поляны в скотском вагоне. Я простояла около суток в страшной давке. Ноги болели, плечи резало от тяжелого мешка с мукой, белье липло к грязному телу, и по мне ползали вши, горели глаза, и хотелось спать. Я предвкушала ванну, сон, и казалось, сил хватит ровно настолько, чтобы втащить вещи на второй этаж.

Теперь часто приходилось испытывать это чувство. Думаешь: вот-вот упадешь, силы иссякли, но напрягаешь волю, еще немного, и оказывалось, что силы есть. Нет предела терпению - все можно вынести, ко всему привыкнуть!

На дверях квартиры была печать ВЧК.

Что это могло значить?

Я свалила вещи и пошла к соседям звонить по телефону... "Кремль! Секретаря ВЦИКа! Говорит комиссар Ясной Поляны!"

Я знала секретаря ВЦИКа Енукидзе лично и начала с возмущением говорить ему, что я только что приехала из Ясной Поляны, устала и прошу его распорядиться, чтобы ВЧК немедленно сделало у меня обыск и распечатало бы квартиру.

Политикой я не занималась, ничего запрещенного у меня не было, и я была уверена, что это ошибка.

– Подождите, сейчас наведу справки и позвоню!

Он вызвал меня минут через пятнадцать:

– Сотрудники ВЧК сейчас у вас будут.

– Да? Но почему же все-таки запечатана квартира? В чем дело?

– Не знаю. Говорят, что имеют на это серьезные основания.

Меня поразила сухость в тоне любезного грузина. Я села на чемодан у дверей квартиры и стала ждать.

Чекисты приехали минут через двадцать: двое в военной форме, а третий тщедушный молодой человек в бархатной куртке, с бледным лицом, томными глазами и каштановыми, вьющимися по плечам длинными волосами. Было что-то нездоровое, ненормальное в облике этого человека...

– Вы...

– С ними, - кивнул он головой на военных, - художник-футурист.

– И... чекист?

– Да, и сотрудник ЧК.

– Пожалуйста, делайте поскорей обыск, - сказала я, отпирая все шифоньерки, письменный стол, комоды, шкафы, - ищите!

Они искали долго, но ничего не нашли.

– Собирайте вещи!

– Зачем?

– Вы арестованы.

– Арестована?! За что? Ведь вы же ничего не нашли!

– Есть ордер на ваш арест.

– Не может быть!
– воскликнула я.
– За что меня арестовывать! Я комиссар Ясной Поляны! Я не принимала участия в политике! Это недоразумение!