Чтение онлайн

С первого взгляда дом Екой-сан показался нам скромным, даже серым. Я не понимала, почему он так торжественно повел нас в этот маленький домик, когда рядом у него был большой просторный дом, гораздо новее и блестящее. Но я ничего не сказала и хорошо сделала, потому что такое непонимание было бы равносильно тому, как если бы я восхищалась полированной базарной мебелью, не замечая рядом стоящей мебели времен Людовика XVI.

"Они (аристократия Ашигава) любили жить в маленьких хижинах, - пишет Окакуро Какузо, - таких скромных на вид, как простые крестьянские, пропорции которых вырабатывались гениями, как Шоджо или Соами (XV), в которых столбы были сделаны из самого драгоценного, душистого дерева, привезенного с далеких индийских островов, и в которых бронзовые очаги были совершенны своими рисунками, нарисованными Сесшю (великий художник XV в.). Красота, говорили они, ценность вещи чаще сокрыта в глубине, чем выражена на поверхности".

Сначала это казалось нам странным, но постепенно мы проникались тем, что красота скрытая особенно прекрасна.

У японцев есть слово "сибуи", или "шибуи" (звуки с и ш часто сливаются, как л и р). Но сколько я ни старалась проникнуть в глубину смысла этого слова, уловить всю тонкость его - мне не удавалось это сделать. Если платье вульгарно - оно не может быть "сибуи", если букет цветов аляповат, безвкусен - он не может быть "сибуи". Я стала думать, что это просто, что я понимаю, и вдруг один японец мне сказал:

– Ну, как мне вам это объяснить? Представьте себе вечер, закат, озеро, вода совершенно неподвижна. И вот тишину и покой нарушает всплеск. Лягушка прыгнула в озеро. На поверхности вода расходится в круг - шире, шире. Это и есть "сибуи".

Сансом в своей книге "Япония" так характеризует это слово: "Шагуны Ашигава, - пишет он, - развили вид роскоши, далекой от богатой и пресыщенной роскоши, которую японцы называют "сибуи", или "суровой", идея, которая может быть лучше понята путем сравнения сладкого фрукта с кисловатым".

Иногда мне казалось, что скрытая красота и есть "сибуи".

Одна японская дама подарила мне черную простую лакированную коробочку. Когда я открыла ее, на внутренней стороне крышки был изумительно тонкий рисунок золотом. Подкладка на хаори - верхней одежде японцев - всегда красивее, чем верх. Самураи никогда не выставляли напоказ ценные лезвия сабель, а прятали их в ножны.

По-моему, дом Екой-сан - несомненно "сибуи" - построен из нестроганого потемневшего дерева.

– Я привез его с одного северного острова, - сказал он.
– Это простой, крестьянский дом, но ему семьсот лет.

В каждой комнате разная отделка. В одной - причудливо изогнутый бамбук, в другой - красное, или камфорное, дерево, в третьей токонома* отделялась необыкновенно живописным деревом в коре. Ни в чем нет симметрии, и вместе с тем во всем - полная гармония. В первой, самой большой комнате Екой-сан указал нам на судебные грамоты на стене - тяжба из-за быка с соседями, происходившая семьсот лет назад. Все комнаты почти пустые, но то, что есть, старинное, некоторым вещам более тысячи лет.

Нарушает гармонию портрет моего отца, нарисованный тушью на какемоно и вывешенный здесь сегодня в честь моего приезда.

– Смотрите, - говорит Екой-сан, - он смотрит на нас как живой.

В самой маленькой комнате Екой-сан угощал нас чаем. Это не чайная церемония, мы все сидели на полу как попало, вытянув или поджав по-турецки ноги, как обычно сидят европейцы в японских домах, но мы пили тот самый густой зеленый чай, который всегда подают на чайных церемониях и от которого кружится голова. Окно раздвинуто.

– Вы видите эти бамбуки за окном, эти горные растения и траву, - сказал Екой-сан.
– Я привез их с далеких гор, куда редко заходит нога человеческая... Я приезжаю сюда в Одавару каждую субботу, в дождливые дни и сижу здесь совсем один, смотрю на эти горные растения, дождь шелестит по листьям бамбука, шумит ветер, я переношусь мыслями далеко в горы, думаю часами, иногда сочиняю танки. Это комната "ночного дождя". Иногда я сижу в другой комнате.

И он повел нас в комнату побольше, окна которой выходили в сторону океана.

– Вы слышите, как шумит море, как шелестят камни. Музыку эту - равномерный прибой моря - можно слушать часами... Но что я особенно люблю, это когда однообразие этих звуков нарушается вдруг гудением гонга из буддийского храма...

У Екой-сан лицо неподвижное, но умное, он мало улыбается, почти не смеется.

– Недавно я сочинил стихотворение, - сказал он. Тотчас же, закрыв глаза и немного раскачивая туловище из стороны в сторону, запел заунывным, внутренним голосом.

– Что это?

– Стихотворение про вашего отца - про старца. Трудно его перевести, здесь игра слов. Говорится про траву Окина Гуса, окина - значит старый.
– И он перевел мне его:

Холодно сегодня!

Холодно и в Ясной Поляне, я думаю!

Глубокой осенью могила старца

Орошается тихим, ровным дождем.

Листья Окина Гуса, которые мы сбирали,

Напоминают нам старые времена,

И мы до глубокой ночи говорим

Об Окина - великом старом человеке.

Листья Окина Гуса давно завяли, увы!

Но семена, посеянные великим старцем,

Укрепились в почве Страны восходящего солнца.

Пусть прорастают семена, пусть растут листья!

Смотрите! Трава Окина - жива.

Она укоренилась в Стране восходящего солнца.

Распускайтесь, почки! Растите, листья!

И я молю тебя о том, чтобы распустились цветы!

У Екой-сан маленький сад: старые, серого камня, покрытые зеленоватой плесенью фонари, похожие на грибы, прудик с неправильными изгибами, блестящими листьями водяных лилий на поверхности прозрачной воды, нагроможденные как будто в беспорядке камни, старые, еще дедовские мандаринные и апельсиновые деревья, усеянные тяжелыми плодами, а в конце - ворота, сделанные из простого бамбука и древесной коры.