Чтение онлайн

Марат Геннадиевич разглядывал посетителя даже с интересом, догадываясь, что вопрос о боге лишь присказка.

–  Вероятно, идеальное вы не признаете?

–  Рэм Федорович, я материалист.

–  Мне вот непонятно, почему сначала появились идеалистические концепции, а потом материалистические. Ведь материальный мир у каждого под носом.

–  Идеалисты льстили человечеству, материалисты сказали ему правду, объяснил Храмин, поняв, что перед ним один из тех спорщиков, которые ищут единомышленников по всему институту.

–  Ну, а в сны вы верите? - добродушно спросил Гостинщиков.

–  Разумеется, нет.

–  Э, они хоть вам снятся?

–  Разумеется, да.

Храмин склонил голову, и в этом напряженном поклоне были одновременно и терпеливость и нетерпение. Черный, почти суровый костюм, оттенял розоватое лицо, которое без полевых сезонов побелело.

–  Сегодня я спал пунктирно и завтракал неотчетливо. И знаете почему?

Храмин опять напряженно кивнул.

–  Видел вас во сне, - почти радостно сообщил Гостинщиков.

–  Мне очень приятно.

Марат Геннадиевич слышал, что Гостинщиков чудак, но почему-то в его теперешнюю радость не верил. Возможно, из-за ощерившейся бородки, похожей на проволочный ершик.

–  Будто бы идет предварительная защита вашей докторской. Стоите вы будто бы у геологической карты. И будто бы появляется какой-то мужик и бабахает вас из пистолета по морде. А?

–  Что "а"?

–  Мужик-то был в очках. А?

–  Рэм Федорович, я знаю, что вы человек со странностями...

–  А фамилия-то у мужика якобы Рябинин. А?

Храмин попробовал сделать свой нетерпеливый поклон, но словно лбом напоролся на железную бородку Гостинщикова. Замерев на секунду в этом полупоклоне, он стремительно встал и сильно прошелся по кабинету. К шкафу, который легонько пнул носком черного лакированного ботинка.

–  Чего же не пришел сам Рябинин? - усмехнулся Марат Геннадиевич. - Мы с ним знакомы.

–  На вас посмотреть?

–  Поговорить без посредников.

–  Ему и половины не выразить того, что в нем есть. А вам удается выражать даже то, чего в вас и нет.

–  Что вы этим хотите сказать?

–  Хочу сказать, что дурак всегда сильнее умного. Дурак прямо-таки впитывает поддержку себе подобных. А умного поддерживает кто? Лишь книги. А они на полках.

–  Вы осмеливаетесь называть меня дураком?

–  Ну что вы... Я только умному говорю, что он дурак.

Но Храмин думал уже не о дураках. Он ходил по кабинету. Складывалось положение, в которых бывать он не любил и давненько не бывал. А когда и бывал, то имел другую должность и другой возраст.

–  Вас Рябинин подослал?

–  Он даже не знает, что я обо всем догадался.

–  А у него действительно есть пистолет?

–  Вот такого калибра. - Рэм Федорович развел руки.

–  Неужели вы, думаете, что я испугаюсь? - вдруг покрепчал Храмин, сообразив, что этим разговором о дураках и калибрах он утратил свои позиции и как-то упустил момент отшить наглого ходатая.

–  Не думаю. - Гостинщиков прищурил узкие глаза, хотя прищуривать их было уже и некуда. - Пистолета вы не испугаетесь. Знаете, что Рябинин его не применит. Но я-то знаю, чего вы боитесь, - огласки. И я даю честное слово... Если вы не оставите Лиду в покое, то мои заявления лягут на все ответственные столы.

–  Мне нужно работать, - буркнул Храмин, взглядом выдавливая посетителя из кабинета.

Гостинщиков встал - его условия были приняты, в чем он не сомневался. В кабинете остался сидеть солидный мужчина в черном костюме, с которым стоило бы поговорить, ну, хотя бы о той же любви. Но мужчина сидел за чертой спеси и солидности, куда Гостинщиков не ходил.

–  Не скажете, который час? - поинтересовался на прощание Рэм Федорович, так и не поняв, что вложил Рябинин в этот вопрос.

И з д н е в н и к а с л е д о в а т е л я. Любить - значит быть счастливым... Кто это выдумал?

Д о б р о в о л ь н а я и с п о в е д ь. Мне не хотелось иметь специальность, о чем так пеклись мои родители. Все специалисты похожи на свою профессию и только о ней думают. Покажи мне человека, а я скажу, кем он работает. На лице написано. У такого типа весь мир кончается его работой. Ему кажется, что все человечество занимается тем же, чем он. Продавщицы считают, что все люди продают и обвешивают. Парикмахерам кажется, что весь мир только стрижется да бреется. Официанты полагают, что все пьют и закусывают. Повара думают, что человек ест с утра до вечера. Ну а уж если этим занимается все человечество, то здесь надо и тебе не отставать. Я не хотела стать жуликоватой продавщицей, ни парикмахершей, ни толстой поварихой, поэтому не хотела иметь специальность.

Антонина Максимовна подошла к трюмо. Подошла к трюмо... Это она раньше, лет двадцать назад, подходила, а лет сорок назад и подбегала. Теперь же подбрела, пробралась, прокралась - не походка, а прицеливание, тут не поскользнуться, здесь не зацепиться, там не задеть. Она примерила выцветшую шляпку с вишенками и грустно улыбнулась. Когда-то шляпка ей шла. Лет пятьдесят назад. Та ли это шляпка? То ли это лицо? Она всмотрелась, не переставая удивляться своему виду: светлая, бледная, какая-то бесплотная, как мокрица из-под камня.

Дребезжащий звонок - и он состарился - оторвал ее от грустных возвратов в былое. Она прошла в заставленную переднюю и открыла дверь.

Осанистая женщина в сияющем брючном костюме молча перешагнула порог и строговато спросила низким голосом:

–  Антонина Максимовна?

–  Да.

–  Здравствуйте. Ангелина Семеновна Кологородская, заведующая сектором музея.

–  Ваш товарищ был позавчера...

–  Я приехала из центрального музея.

–  Вот как... Тоже за письмом?