Чтение онлайн

— Почему? Мне приятнее всего быть с вами. Может, потому что я вам не нужна, да и вы мне не нужны.

Сюнкити такого не понимал. Он слегка потряс головой и постарался уйти от разговора.

— Вот! Ты и не пытаешься слушать, что я говорю. Терпеть не могу эти правила этикета, когда спешат подставить ухо.

— Роскошь, — одним словом подвёл черту Сюнкити.

Кёко спросила про Осаму, и Сюнкити доложил всё как есть. Подробностей он не знал, но Осаму сейчас в любовниках у той безобразной ростовщицы. Кёко расхохоталась.

— Наконец-то он нашёл себе подходящую пару. Красотка для него, наверное, недостаточно женщина. И в конце концов он отыскал себе настоящую.

У Сюнкити не было никакого желания обнимать такую женщину, и он сказал, что не понимает, как можно делать это по необходимости. Кёко потрясло, каким решительным тоном Сюнкити произнёс «необходимость». Это было сказано с силой, прямо-таки волеизъявление короля.

Ночь выдалась жаркой. Ветер не проникал даже через распахнутые настежь французские окна. Кёко и Сюнкити вытащили плетёные кресла и торшер на балкон. Каменные плиты на полу охлаждали, поэтому Кёко ходила по ним босиком.

— А ты чего не снимешь носки?

— А осколков стекла нет?

Сюнкити предусмотрительно не снимал тапочки.

— Боксёр, а как невеста перед замужеством, заботишься о своём теле. И спокойно относишься к тому, что осколки могут впиться в ноги мне.

— У тебя есть время пойти к врачу, есть время лечь в больницу.

Это был исчерпывающий ответ, но Кёко не обратила на него внимания. Радуясь прохладе под босыми ногами, белевшими в ночи, она послала Сюнкити за ароматическими палочками против москитов.

На тёмную платформу станции Синаномати прибыла электричка. Свет из окон и низкий грубый голос из громкоговорителей принесли праздничное оживление. Под освещёнными окнами толпились мужчины в белых рубашках. Поезд ушёл, и вернулась длинная, мрачная платформа. Свет уличных фонарей в ложбине между станцией и верандой пробивался сквозь щели в листве и придавал деревьям в саду преждевременное сходство с рождественскими ёлками.

Сюнкити принёс зажжённые палочки от москитов и неожиданно спросил:

— А где письмо?

Кёко, повернувшись в кресле, показала на полочку в углу комнаты. Сюнкити взял в руки толстый конверт с печатью авиапочты и вернулся на стул под торшером на веранде. Кёко съязвила:

— Как сказала, что тебе есть письмо, сразу прискакал. А в гости звала, никак не приходил.

— Занят был.

— Днём в компании, производящей термосы, вечером на тренировке. Когда же ты отдыхаешь?

Отгоняя мошкару, слетевшуюся на свет лампы, Сюнкити погрузился в чтение письма и не ответил.

— Здесь можно всё читать?

— Да, ту часть для меня тоже можно.

Кёко предполагала, что Сюнкити станет читать письмо очень медленно. Сейчас ненадолго наступит время её свободных фантазий. Ухаживая за надёжным другом, который с головой ушёл в дотошное чтение предназначенной ему части письма, Кёко могла спастись от одиночества, бросаться от одной мысли к другой и прямо здесь испытать целую кучу эмоций.

Пока она, по летней привычке протерев за ушами одеколоном, ждала ночного ветра, тёмный воздух вокруг разорвало гудком товарного состава. От такого звука разорвётся и беспечальное сердце.

Кёко не шевелилась. Казалось, горячий воздух свободно обтекает её тело, превращая в подобие желе.

«Это важно, когда одинокая женщина живёт, не погружаясь в эмоции», — утешала себя Кёко. Ведь она не пыталась обуздать чувства, а отпустила их на волю. Не быть ничьей рабой, любить всех и всё… Под влиянием жары она дошла до грёз о любви ко всему человечеству. Что за непристойные фантазии?

Сюнкити начал читать письмо с листа, адресованного лично ему. Оно было лаконичным, но ободряющим. Сэйитиро давал советы, вызванные тем, первым после перехода в профессиональный бокс боем Сюнкити. Это было незадолго перед его отъездом из Японии. Бить решительнее, задействовав локоть, некоторые удары наносить ближе, не допускать ошибок в расстоянии, в клинче не забывать о выгодной для себя позиции.

Для Сюнкити всё это было не ново. Но он радовался, что Сэйитиро из Нью-Йорка заботится о нём. Сегодня он пришёл сюда не зря. В отличие от студенческих лет, сейчас настали такие времена, когда из приятелей, которым он мог откровенно рассказать всё, о чём думает, остался один Сэйитиро, да и тот уехал в Америку.

В письме к Кёко, не вдаваясь в подробности, Сэйитиро сообщал о себе. На тонкой, специально для писем, отправляемых авиапочтой, бумаге теснились мелкие знаки.

«У меня перед отъездом не было времени подробно рассказать, почему меня по службе перевели в Нью-Йорк. В общем, просто потому, что я был послушным и замечательным парнем и не совершил ничего предосудительного.

Ты знаешь, я не искушён в жизни, немного говорю по-английски. Вести разговор на иностранном языке считается обычными средними способностями, но я — исключение. В „Максимах“, которые я когда-то прочитал, есть описание боли. „Рядиться в простодушие — тонкое жульничество“. Так называемых великих людей можно разделить на две группы. Любящие молодёжь и не любящие молодёжь. Мой тесть любит молодёжь, поэтому сделал меня своим зятем и позвал вместе с управляющим на переговоры с американскими покупателями в отель „Тэйкоку“. Он непомерно завысил среди директоров мои способности к общению на английском языке, и один из директоров рассказал, что настоятельную рекомендацию мне дали из дочерней клиентской компании. „Послать за границу нужно именно его“. Мой тесть вице-президент промолчал. Таким образом, мой перевод по службе в Нью-Йорк быстро решился на высшем уровне.

После этого вдруг мне стали чинить препятствия. Коллега из моего отдела распустил по другим отделам слухи. „Он работает на рекламу“. Более того, до дочерней компании, где мне дали рекомендацию, эти слухи дошли. „Будьте с ним осторожны. Он расчётлив, и, если в вашей смете допущена ошибка, он до последнего промолчит. Пятьдесят тысяч, сто тысяч оплошностей не покроет, возложит ответственность на всех вас“. Нашёлся даже человек, который отправил письмо начальнику отдела кадров, что я беру плату за услуги. Письмо, конечно, анонимное. Начальник отдела кадров с самого начала был в курсе, но обиды, связанные с повышением, в такое время быстро сгущаются. Поэтому он, чтобы не принимать окончательное решение о моём переводе, был против обсуждения всех этих писем и многочисленных слухов. В такой ситуации появились и те, кто порой выказывал мне чрезмерное расположение, метил в союзники. Такие люди ещё опаснее. Впрочем, подобное творится везде. Я легко, без особого разочарования признал, что окружают меня прямо или косвенно враги.