Дом на горе
Шрифт:
— Я Вольфганг Амадей Моцарт!
— А я Констанция Вебер. Бернар будет барон ван Свитен, венский аристократ, — заключил я поспешно. Мы расхохотались.
— Станци, дорогая, — сказал я, — давай еще погуляем, такая прекрасная ночь.
— Согласна, Вольфганг, — ответила она.
— И вы, барон, с нами.
Бернар вильнул хвостом.
— Станци, у меня в голове звучит чудесная музыка. Я хочу посвятить ее тебе.
— Посвяти мне «Маленькую ночную серенаду», — сказала она, — я очень ее люблю.
— И сороковую симфонию, и ре-минорный концерт для фортепиано с оркестром! Я посвящу тебе много музыки!
— Спасибо, дорогой.
— Ты знаешь, Станци, последнее время у меня побаливает желудок. С того дня, как я обедал у Сальери. Уж не отравил ли меня этот итальянский выскочка?
Она всплеснула руками и рассмеялась.
— И за что только его полюбил Глюк?
— Глюк старый обжора, — сказала она.
— Давай посидим, — предложил я.
— Давай, — согласилась она.
Я постелил на землю свой бархатный, расшитый серебром камзол, поправил парик.
— Тебе так идет платье с кринолином. И это страусовое перо в шляпке.
Она стала задумчивой.
— Что ты сидишь на траве, иди сюда, места хватит. Я придвинулся.
— Холодно?
— Н-нет, — сказал я.
Она обняла меня за плечо. Голова моя склонилась непроизвольно и оказалась у нее на коленях. Я перевернулся на спину и стал смотреть в небо. Сердце взволнованно билось. Под затылком ее теплое, упругое бедро. Тело охватила дрожь. Я стиснул зубы.
— Что ты? — прошептала она и положила ладонь на щеку. — Мой маленький Моцарт. Ты скоро вырастешь, все будет хорошо…
В ее руке удивительным образом соседствовали прохлада и глубокое внутреннее тепло. В небе над нами вспыхнула и пронеслась по дуге звезда. Небесный сад зрел для августовских звездопадов.
— Все будет хорошо, — повторила она.
Уголком губ я сумел коснуться ее ладони. И замер, впитывая ощущение кожи, неповторимый аромат, исходивший от нее.
— Кстати, Митя, — сказала она, — что это за история с книгой? Александр Николаевич уверяет, что ты передал ему от меня книгу про Моцарта и Сальери.
— Да нет, — пробормотал я, не в силах избавиться от истомы.
— Что «нет»?
— Он обознался…
— С его феноменальной памятью? Но кто передал книгу? Какая-то таинственная история.
— Станци, в мире так много таинственного…
— И ты, Митя, загадочный мальчик. Юля мне рассказала про твое бегство из дома. Но как же так можно? Тетя, наверное, с ума сходит. Тебя ищут.
— Ничего, ничего… — пробормотал я.
— Все-таки стоит подумать и о взрослых. Мы все эгоисты.
Но неужели бывает такое блаженство? Чувство покоя, давно забытое чувство охватило меня. Она подняла руки, щелкнула заколкой, поправила волосы. Гибко изогнулся стан, напряглось бедро под моей головой. Короткий воротничок платья обнажал шею, голова чуть склонилась, подставляя затылок рукам. Снова щелкнула заколка, опустились руки. Как грациозны эти простые движения!
— Ты Геката, — сказал я. — Богиня луны и ночи.
Она улыбнулась.
— Ты покровительствуешь покинутым влюбленным.
— А ты покинутый влюбленный? — спросила она.
Я молчал. Бернар сунул свой мокрый нос мне в ухо и шумно засопел.
— Митя… — Она коснулась моей головы.
— Что?
— Жалко, что у меня нет братика…
— Жалко… — пробормотал я.
Туман разъял формы, сжал пространство. Мы оказались в мутном, безмолвном коконе ночи.
— Туман… — сказала она. — Ты пойдешь домой?
— Посижу немного.
— Чаю хочется.
Издалека донеслись плавные звуки музыки.
— Играют, — сказала она. — Ты приходи быстрей, Митя.
Она высвободила колени и встала. Бернар тотчас пристроился сбоку. Звучала музыка, такая же туманим и, как ночь. И они пропали в водянистом молоке. Констанция Вебер, возлюбленная жена Моцарта, и венский аристократ ван Свитен…
ГЛЕКС. Да, без сомнения ГЛЕКС. Голубовский, Лупатоов, Евсеенко, Кротова и Суханов. Государство Любим, Единства, Красоты и Силы. Или так, Гармония, Любовь, Единство, Красота и Слава. Нет, нет, я не забыл о вас, ребята. Чем хороши мои друзья? Лупатов отважный и непримиримый. Голубовский остроумный и сообразительный. Кротова тихая, мечтательная. А Евсеенко дерзкая и красивая. И преподаватели у нас чудесные. Один Петр Васильевич чего стоит. В эти минуты я всех любил. Как мне повезло, что я оказался на даче Корнеевых! Какие добрые, приветливые люди. Роман настоящий вундеркинд, а Юля ласковая умная девочка.
Говорят, Лидия Васильевна строга. Но я не ощути этой строгости. Она даже предложила мне привезти и города нужные книги. Николай Гаврилович настоящий добряк, он угощает и развлекает всех, кому вздумается приехать к нему в гости. Маша, Маша! Какое счастье быть с тобой рядом! Я исчезну на несколько лет вырасту, добьюсь успехов, а потом разыщу тебя с букетом невиданных цветов. Возможно, я привезу их из Южной Америки, а может быть, из Австралии, но прямо самолета кинусь в концертный зал, где все билеты рас проданы, а на афише значится горделиво: «Лауреат конкурсов Мария Оленева». И я пошлю тебе цветы с визитной карточкой. Ты выйдешь на сцену и прежде, чем поднять скрипку, бросишь в зал долгий ищущий взор «Я люблю это нежное имя, Мария…» Ты хочешь, чтобы я стал твоим братом? Пусть так, но я жажду большего Я буду твоим рыцарем. Я напишу прекрасный роман который начнется строками: «Посвящается Марии Оленевой…»
Туман. Он не был вялым и безразличным. В нем чувствовалось какое-то беспокойство. Возникали призрачные фигуры, но, не успев довоплотиться, рассеивались и принимали другие формы.
Внезапно я снова увидел окно. Оно висело все так же само по себе и, как мне показалось, слегка покачивалось. Летающее окно. Что за притча? Я приподнялся с земли. Что-то зашуршало рядом, завозилось, раздались неясные звуки, хлюпанье, бормотанье.
Прямо передо мной появилась голова. Я отшатнулся. Это было свиное рыло. Маленькие глазки смотрели в упор, пятачок морщился, принюхиваясь. Рядом со свиньей появилась еще одна голова, козлиная. Длинная борода свешивалась до земли. Козел тоже смотрел на; меня пристально. Через мгновение возникли еще две морды, коровья и несуразная, похожая скорей на овечью, но слишком большая да к тому же с торчащим изо лба рогом.