Чтение онлайн

Жоржета делится с миссис Джонс своими печалями, и та покорно ее слушает.

— Зачем нам иностранцы? — сетует Жоржета. — Разве мы плохо без них живем? Особенно эти азиаты… А уж какие они трудолюбивые! Так немудрено и без работы остаться.

Миссис Джонс не боится азиатов. Она знает твердо: никакая азиатка не сможет сманить ее лояльную клиентуру. Но трудовая деятельность Жоржеты зиждется на эмоциях и «драйвах» — антагонистичных лояльности. Миссис Джонс понимает это и слушает Жоржету, не перебивая.

— Ведь обходились же мы без них, — апеллирует Жоржета к здравому смыслу миссис Джонс.

— Обходились, — уклончиво соглашается миссис Джонс, не склонная открыто высказываться по политическим вопросам, не проконсультировавшись предварительно с мужем, и спешит сменить тему. — Челку подлиннее?

Жоржета кивает. Челка должна быть дремучей, как тропический лес. А под ней — знойно-палящие глаза тигрицы, научившейся мурлыкать по скупой мужской команде. Жоржета изучает себя в зеркале. Она одновременно нравится и отталкивает себя. Если бы Жоржета была мужчиной, она переспала бы с собой, но не осталась жить. Работа Жоржеты вполне соответствует ее заниженной самооценке, причиной чему, несомненно, многовековое рабство.

Жоржета погружается в безрадостные думы и замолкает. Когда она сделала поспешный вывод о полицейском участке, в глубине души Жоржетой владели противоречивые эмоции. Полицейские внушают трепет, но, вместе с тем, импонируют ей внешним лоском и источаемой властью. Попасться таким в руки — одновременно больно и сладостно. Но новость о массажном салоне категорически исключает возможность самоутешения. Разве может Жоржета сравниться с послушными и чистоплотными азиатками, с детства вымуштрованными в искусстве услаждать мужчин? У Жоржеты неуправляемый темперамент. Если что, она, не задумываясь, лягнет ногой и швырнет честно заработанные деньги в лицо оскорбителя. У Жоржеты обостренное чувство справедливости и плохие нервы. А также багаж лет, который никто больше не желает отождествлять с опытом. Почему судьба так несправедлива к ней?!

Миссис Джонс чувствует неладное. Челка Жоржеты трясется, вырываясь из-под благосклонных к ней ножниц, как испуганный ребенок, не ведающий собственного блага. Ошибки быть не может: Жоржета плачет. Миссис Джонс теряется. Она хочет утешить Жоржету, но не знает как.

— Да… — слова даются миссис Джонс с трудом. — От этих азиатов одни неприятности…

Миссис Джонс краснеет, потому что не привыкла врать. Но как это часто случается, стыд толкает ее на путь еще большего бесстыдства.

— Возвращались бы лучше назад в свою Азию, — произносит миссис Джонс сквозь зубы чужим голосом.

Жоржета удивлена. Жоржета обрадована. Сочувствие для женщины важнее устранения причины расстройства. Жоржета улыбается миссис Джонс и уходит, не расплатившись.

Чем черт не шутит? Может, и ее возьмут работать в азиатский салон ради экзотики?

А стройка продолжается, и становится ясно… Нет, ничего не понятно мистеру Джонсу, кроме одного: необратимости ситуации. Чем бы ни был дом на углу, он уже не превратится в неорганизованную кучу мусора — в силу закона упрямого противостояния человека естественному процессу энтропии. А если все-таки и обратится со временем — да, с годами так оно, разумеется, и произойдет — доживет ли мистер Джонс до этого дня? Как и всякий истинный философ, мистер Джонс доводит цепочку рассуждений до неизбежного умозаключения: ностальгия неуместна, ибо неплодотворна. Она подменяет борьбу иллюзорностью ожидания.

Мистер Джонс не любит бороться. Но и не ждет подарков от судьбы. Когда становилось плохо, он вез свою набитую барахлом тележку туда, где, по его расчетам, могло быть лучше. А если в новом месте оказывалось так же скверно, он обводил взглядом горизонт и снова отправлялся в путь. Мистер Джонс — наблюдатель. Но душевный комфорт наблюдателя зависит от точки и угла, под которым ведется наблюдение. Отсюда склонность мистера Джонса к смене наблюдательных позиций.

Мистер Джонс боится поддаться ностальгии. Мистер Джонс знает: он предрасположен к этому недугу, как иной — в силу наследственности и конституции — к легочным заболеваниям. Иногда он тайком достает с верхней полки кухонного шкафчика свою испытанную в несчастьях кружку, одевается в лохмотья, уже не раз побывавшие по настоянию миссис Джонс в химчистке, и выходит посмотреть мир. Изменился ли последний за время, пока мистер Джонс примерял на себя мировоззрение самодовольного обывателя?

Мистер Джонс уходит туда, где его не знают, садится на землю и вытягивает руку с кружкой. В кружку заранее насыпана мелочь. Мистер Джонс громко трясет ею, чтобы действовать на нервы, а через них на совесть горожан.

«Подайте милостыню на пропитание и марихуану», — ерничает мистер Джонс нарочито гнусавым голосом, а сам следит за реакцией прохожих.

Кто бросает мистеру Джонсу монетку. Кто безразлично проходит мимо. Но и те, и другие повинуются привычке. Никто не вслушивается в интонацию его мольбы и значение слов.

«Значит, все по-прежнему», — успокаивает себя мистер Джонс и возвращается домой.

Но сегодня у мистера Джонса иные планы. Он делает маскировочный круг и направляется к стройке. Мистер Джонс горбится и хромает, чтобы остаться неузнанным. На счастье, улица практически пуста. И все равно из-за работы строителей на ней чувствуется непривычное оживление.

Мистер Джонс устраивается на углу, прямо на виду у рабочих. Чтобы произвести удручающее впечатление, он разговаривает сам с собой, чередуя монотонное бормотание с безобразными выкриками. У рабочих нет иного выхода, как принять его за шизофреника. «Вот и посмотрим, — злорадствует мистер Джонс, — чего они стоят».

Но строители не обращают на мистера Джонса внимания. Один из них даже отрывается от работы, чтобы бросить в его кружку милостыню.

Мистер Джонс не верит своим глазам. Он чувствует себя посрамленным. «Ну, конечно, они решили избежать скандала, — утешает себя он. — Трусы!»

Мистер Джонс не знает слова энтропия. Но он знаком с сутью этого понятия. Энтропия — это коррупция нравов и распад духовности. Но на всякое действие отыскивается равное по силе противодействие. Гордость не позволяет человеку смириться с хаосом. Она вынуждает его к демонстративным жестам доблести и чести. Мистер Джонс не верит в искренность благородных поступков. В благородстве ему чудится притворство и подсознательный страх оказаться с глазу на глаз со своим истинным «я». «Люди равнодушны, — философствует мистер Джонс. — И только страх собственного равнодушия побуждает их к притворному милосердию».

Мистер Джонс водружает кружку на верхнюю полку кухонного шкафчика. А вместе с нею на привычные полки возвращаются представления мистера Джонса о неизменном в своей сути мире.

Когда миссис Джонс не занята укорачиванием волос жителей микрорайона, она выращивает и подравнивает цветы в своем палисаднике. Больше чем палисадником, миссис Джонс гордится только своим мужем.

Миссис Джонс не любит вспоминать о временах, когда она была заурядной мисс Джексон, и уж тем более, предпочитает умалчивать о том коротком и случайном периоде, когда знакомые обращались к ней миссис Блэк. Первый муж миссис Джонс работал на заводе, и его глаза оставались слепыми к ненавязчивому очарованию цветов. Мистер Джонс не обращает на палисадник особого внимания и нередко плюет в клумбы, доведенные его женой до уровня высокого искусства. Но, во-первых, слюна не вредит растительным процессам, а во-вторых, миссис Джонс чувствует, что цветы не оставляют ее мужа равнодушным, хоть он и пытается казаться таковым. Однажды она подглядела, как мистер Джонс, уверенный, что за ним не наблюдают, нагнулся над клумбой и понюхал незабудку. Заметьте: именно неброскую незабудку, а не, скажем, вульгарный красный мак! Миссис Джонс не сомневается, что в порыве гнева мистер Джонс смог бы учинить в палисаднике полный разгром. Но уже один тот факт, что он обрушил бы свою ярость на цветы, а не на пошлую посуду, делают мистеру Джонсу честь в глазах его жены.