Дом скитальцев (рис. Н. Васильев)
Шрифт:
Народу было немного, по одному у каждого окошечка. Степки не было. В самом деле, черта ли ему в этой почте!.. Кто-то оглянулся на меня. Пришлось для конспирации купить открытку за три копейки. От барьера я увидел, что оба почтаря на местах: один сидел за столиком с табличкой «Начальник отделения связи», второй работал на аппарате, трещал, как пулемет. Рядом с окошком, в котором предавались открытки, висело объявление, написанное красным карандашом: «Объявлением! До 16:00 сего числа междугородный телефон не работает, так как линия ставится на измерение». «Как они ее будут мерить, эту линию?» - подумал я, взял свою открытку, и тут мне навстречу открылась дверь, и вошел Федя-гитарист. Открытка выскочила из моих пальцев и спланировала в угол, к урне…
Я не спешил поднять открытку. Носком ботинка загнал ее за урну и, кряхтя, стал выуживать - смял, конечно. А Федя с изумительной своей улыбкой придвинулся к окошечку и попросил своим изумительным баритоном:
– Тамар Ефимовна, пяточек конвертиков авиа, снабдите от щедрот?
Та, ясное дело, заулыбалась. Я подобрал открытку и с дурацким видом стал подходить к улыбающейся Тамаре Ефимовне, а Федя установил ноги особенным, шикарным образом и разливался:
– Погода ликует, вы же тут сидите, не щадя своей молодости… - и всякую такую дребедень.
Поразительно, как быстро я его возненавидел. Два часа назад я смотрел на него с восторгом - что вы, Федор Киселев, первая гитара города, фу-ты ну-ты! Сур только что сказал, что Киселев ему нравится, а сейчас тревога, поэтому «нравится» Сура надо считать приказом.
Понимаете, до чего надо обалдеть, чтобы такие мысли полезли в голову?
– А, пацан!
– сказал Федя.
– Получи конфетку.
Он вынул из правого кармана карамельку «Сказка». На бумажке - тощий розовый кот с черным бантиком на шее и черными лапами. Внутри - настоящая конфета. Я развернул ее, но есть не стал. Купили они конфет все-таки! Зачем?! Вот дьявольщина!
А Суру я забыл рассказать про конфеты!
– Это вам, Тамар Ефимовна, - сказал Федя и подал ей такую же конфету.
– Вам… прошу вас… угощайтесь.
– Он обошел все окошки, все его благодарили.
Прошло уже десять минут, но я отсюда уходить не собирался.
– Те-тенька Тамара Ефимовна, - проныл я, - открытку я испортил, - и показал ей смятую открытку.
– Так возьми другую открытку, цена три копейки, - услышал я.
Услышал. Лица Тамары Ефимовны я не видел, потому что смотрел на Федю, а он достал из другогокармана конфету и ловко перебросил ее на стол начальника:
– Угощайтесь, товарищ начальник!.. И вы, пожалуйста!
– Это уже старшему телеграфисту.
– И вам одну.
– Он обращался к девушке, подающей телеграмму, и достал очередную конфету опять из правогокармана…
– Я сегодня деньрожденник, угощайтесь!
– Те-тенька, у меня денег больше нет, - с ужасом гудел я в это время, потому что был уверен: конфеты из правого кармана отравлены. И я не мог закричать: «Не ешьте!». До сих пор стыжусь, когда вспоминаю эту секунду. Мне, идиоту, казалось важнее поймать шпиона, чем спасти людей…
– Тетенька, дайте тогда конфе-е-етку…
Но поздно, поздно! Она уже хрустела этой карамелькой, а бумажка с розовым котом, аккуратно разглаженная, красовалась под стеклом на ее столе.
– Вот какой!
– сказала Тамара Ефимовна.
– Какие наглые пошли дети, просто ужас! Вы слышали, Феденька?
Все уставились на меня, лишь толстый телеграфист трещал на своей машине.
Федя обмахивался конвертами, как веером.
– Любишь сладенькое, а? Ты ж эту не съел, сластена… - Он приглядывался ко мне очень внимательно.
Я начал отступать к двери, бормоча:
– Симке, по справедливости… Одну мне - одну ей… Сестре, Симке…
– Без всяких усилий я выглядел совершенно несчастным и жалким.
Девушка, подающая телеграмму, покраснела - ей было стыдно за меня. Федя сказал:
– Держи, семьянин, оп-ля!
Я не шевельнулся, и конфета (из правого кармана) упала на линолеум.
В эту секунду я почувствовал, что телеграфист, не поднимая головы и ничего не говоря, подал знак Феде. И сейчас же со мной случилось ужасное: будто меня проглотило что-то огромное и я умер, но только на секунду или две. Огромное выплюнуло меня. Конфета еще лежала на чистом квадратике линолеума, между мной и гитаристом, и он смотрел на меня как бы с испугом.
Кто-то проговорил: «Очень нервный ребенок». Девушка сунулась поднять конфету, но Федя нагнулся сам, опустил конфету мне в руку и легонько подтолкнул меня к двери. Бам!
– ударила дверь.
Я стоял на тротуаре, мокрый от волнения, как грузовая лошадь.
А за стеклом почти уже все двигали челюстями, жевали проклятые конфеты. Даже толстый телеграфист - я видел, как он сунул карамельку за щеку.
Они оживленно разговаривали. Кто-то показал пальцем, что я стою за окном, и я сорвался с места и ринулся к Сурену Давидовичу.
Двойная обертка
Степка не вернулся. В кладовой Верка чистил мелкокалиберный пистолет. Сурен Давидович брился, устроившись на своей койке под окошком, в глубине каморки.
– Гитарист раздает отравленные конфеты!
– выпалил я.
– Вот!
Сур выключил бритву.
– Эти конфеты? Почему же они отравлены? Вот водичка, напейся…
Правда, я отчаянно хотел пить. Глотнул, поперхнулся. Верка тут же врезал мне между лопаток.
– Отстань, краснобровкин!
– зарычал я.
– На почту он пришел и раздает конфеты. В правом кармане отравленные, а в левом - не знаю.
– Опять почта? Сегодня слишком много почты.
– Сур взял развернутую конфету, посмотрел.
– Ты говоришь, отравлены? Тогда яд подмешали прямо на фабрике. Смотри, поверхность карамелек абсолютно гладкая. Давай посмотрим другую.
– Он стал разворачивать вторую конфету и засмеялся: - Лешик, Лешик! Ты горячка, а не следопыт… - Сур снял одного розового кота, а под ним самодовольно розовел второй такой же.
Валерка захихикал. Дураку было понятно, что отравитель не станет заворачивать конфетку в две одинаковые бумажки.