Домзак
Шрифт:
Он поставил туфли перед креслом.
– Я скажу Ниле, чтобы она принесла тебе чего-нибудь перекусить.
Она выпрямилась, взявшись руками за поясницу.
– Спасибо.
– Байрон опустился в кресло.
– Мам, ты можешь допустить, что деда убил какой-нибудь обманутый муж?
– Чушь. Дед умел находить общий язык с рогоносцами. Да и что они могли доказать? А слухи - ветер.
– Ну, Шатов не Москва, здесь-то слухи как раз опасней пистолетов.
– Ты всегда был литературным мальчиком. Как жалела Алла Анатольевна, что ты поступил на юридический, а не на филфак...
– Алла Анатольевна... А, учительница литературы. Помню.
– Не помнишь - не ври. А она тебя самым лучшим своим учеником считала. Кстати, доктор Лудинг категорически настаивает на энцефалограмме. Вернешься в Москву - пообещай - и сразу...
– Обещаю. Хотя по возвращении в Москву у меня будет хлопот... Я читал кое-что об эпилепсии, поэтому не уверен, что это она. Ты же помнишь, как у меня сердце схватило? Может, опять гипертония. Хотя раньше врачи и не обнаруживали... Впрочем, это не предмет для спора.
– Именно. Эта болезнь проявляется по-разному и, бывает, не сразу во всей красе.
– Ты имеешь в виду отца и дядю Ваню?
– У твоего отца эпилепсия проявилась еще в детстве. У Ивана... у него через годы... и так страшно, Господи, так страшно!..
– Он в психушке отбывал срок?
– Да. А там и здорового человека могут так залечить, что психом станет.
– Галоперидолом с аминазином. Коктейль имени товарища Андропова.
– Не знаю чем. Меня долго к нему на свидание не пускали. Где я только ни побывала, как ни унижалась, не положено, - и все. Только в последние пять лет позволили - одно свидание в год. Я чуть с ума не сошла, когда к нему собиралась... что взять с собой, что передать... только об этом и думала... А приехала, увидела его - другой человек. Остолбенелый какой-то. Вялый... чужой...
– Мам, ты извини... ты любила его?
– Он веселый был, добрый, другой, совсем другой - не такой, как сейчас... Пьет, паясничает... юродивый какой-то, разве что - тихий. Слава Богу, деду удалось снять его с таблеток, врачи помогли. А он - в водку ударился.
– Она едва удержалась от вздоха.
– Ничего не попишешь: жизнь. Не знаю, кем бы он в старой советской жизни стал, а вот в новой русской - уже никем.
– Дядей Ваней-то он останется...
– Слабое утешение.
– Она помассировала шею.
– Кирцер вернул дедов револьвер, я его в сейфе заперла. На всякий случай. Ты поосторожнее: пока убийцу не поймали, кто знает, не вернется ли...
– Если это и правда киллер, то он или в Москве гонорар пропивает, или с камнем в ногах на дне реки покоится. Погоди! Тебе ведь показывали акт о проверке сигнализации?
Мать кивнула.
– Сигнализацию можно только из дома отключить. Я не думаю, что это сделал - мог бы сделать - кто-то из своих. Диана, Нила, Оливия, я, ты... А не могло быть в доме еще кого-то... гостя...
Майя Михайловна презрительно улыбнулась.
– Здорово же мы очужели, Байрон.
– Я не об этом...
– А я - об этом. Ты же имеешь в виду моего шофера - Виктора Звонарева. Нет, в эту ночь я спала одна. Этот вопрос мне уже задавали, кстати. Я сказала им то же, что и тебе сейчас. И подписалась под протоколом. Тебе тоже моя подпись нужна?
– Иди спать, мама. И помни: меня не интересовало и не интересует, с кем ты спишь.
– Надеюсь, я не обязана благодарить тебя за сыновнюю деликатность?
– Спокойной ночи, ма.
– Он взял Библию, открыл наугад.
– Если засну, разбуди.
Скрипнув каблуками, она резко развернулась и легко побежала вверх по лестнице.
– И высоты будут им страшны, и на дороге ужасы; и зацветет миндаль; и отяжелеет кузнечик... Господи, какой к хренам кузнечик!
– простонал Байрон.
Из темноты выплыла с подносом Нила. Молча расставила тарелки, кувшин, салфетки и стакан на столике.
– Слыхала?
– спросил Байрон.
– Я ей про Фому, а она мне про Ерему!
– Был Ерема, сынок, был. Чужой человек. Не могу на Библии поклясться, но спала она не одна. И не с Оливкой.
"Вот кто все знает, - со странным весельем подумал Байрон, наливая в стакан душистого самогона.
– Наверняка и про меня с Оливией. А может, и про Диану? Ну это - вряд ли".
– В нижней душевой он среди ночи мылся, - шепотом продолжала Нила.
– А кто - не разглядела.
– Звонарев? Виктор этот?
– Не знаю. Мелькнул - и пропал. А голые со спины все на одну жопу.
– Почему же следователю не сказала? Ведь, может, эта жопа и убила деда. А пока все валят на меня. Понимаешь?
– Не сказала - и не сказала. Позор-то на семью навлекать... Кто я тут такая? Приживалка, да еще, может, из ума выжившая. А ты мужчина, сам прокурором был - отобьешься. Бог не выдаст.
– Значит, свинья съест. А в какое время ты его видела?
– Ближе к утру. Светало... хотя еще очень хмуро было...
– И больше никого не встречала?
– Да Иван за самогонкой спускался. Я ему всучила графин, чтоб успокоился...
Нила, сердито нахмурившись, перекрестилась на гроб и уплыла в темноту.
– Так.
– Байрон отхлебнул из стакана, выбрал бутерброд потолще. Значит, еще почитаем эту книгу жизни, черт бы ее взял!
Вытащил из кармана толстенный негнущийся конверт - послание от деда - и вскрыл его при помощи вилки. В пакете оказались несколько листов голубоватой тонкой бумаги, исписанных с двух сторон, и пачка фотографий.
Байрон передвинул торшер и прилег на диван. Первая же фраза вызвала у него недоуменную улыбку. Он повернул голову к гробу.
– Значит, дед, ты только прикидывался мумией, а на самом деле был нежным телятей... Ужо почитаем!