Чтение онлайн

Из доказательств преступления были только слова Жюля-Антуана, произнесённые им при Авроре и Леоне, глубокие царапины на его груди и, собственно, сам факт нападения. Но тут им совершенно неожиданно помог Луи. Придя в себя связанным, на телеге с трупами бывшего господина и двух других слуг, он понял, что ничего хорошего его не ждёт, и принялся всеми силами изворачиваться. Он лил слёзы, клялся и божился, что не знал об ужасах, творимых его хозяином с племянницей, что грозный де Труа запугал его и заставил помогать ему, что он не хотел причинить никакого вреда Авроре и брёл за ней лишь затем, чтобы защитить... К концу его речи всех уже тошнило от притворства и лицемерия. Обвинить его, однако, было сложно: он и впрямь ничего не сделал ни Авроре, ни Леону, и сам пострадал, свалившись с лошади. В конце концов, когда он подтвердил признание Жюля-Антуана насчёт племянницы, Бертран отпустил его, наказав впредь тщательнее выбирать себе господина, и Луи, рассыпаясь в благодарностях и униженно кланяясь, дохромал до двери и исчез за ней.

– Может, зря вы его отпустили? – скептически поинтересовался Леон, проследив взглядом за слугой. После ванны, долгого сна и плотного завтрака он чувствовал себя куда лучше, и даже растревоженная рана на спине болела меньше. – Однажды ваша доброта уже вышла вам боком, – добавил он, намекая на Вивьен.

– Один, без кого-то более сильного и жестокого, кому он мог бы служить, он не опасен, – махнул рукой Бертран, и здесь Леон был с ним согласен.

Тела Огюста, Бернара и Жюля-Антуана похоронили на самом краю кладбища на следующий день после их гибели. По правде говоря, то, что совершили Леон, Анри и Рауль, было форменным самосудом, но Бертран, сам пылавший ненавистью к насильнику-кровосмесителю и его пособникам, замял это дело, и никакое преследование детям мушкетёров не угрожало. Слухи о произошедшем быстро разлетелись по округе, и теперь Леона считали героем, Аврору чуть ли не провидицей, которая одна видела правду и с самого начала подозревала злодея, а Жюль-Антуан мгновенно превратился в одну из местных легенд, и можно было не сомневаться, что матери уже пугают своих детей: «Если поздно вечером выйдешь из дома, придёт дух де Труа и заберёт тебя!».

Луи исчез, словно его и не было. Старая Анна, узнавшая обо всём произошедшем вечером, едва вернувшись с кладбища, горько рыдала и винила себя в гибели Люсиль. «Я должна была, должна была знать», – неустанно повторяла она. «Должна была видеть, что он творит с моей ласточкой, как она страдает! Он же был чудовищем, настоящим зверем, а я ему прислуживала и ничего не знала! Как я могла быть настолько слепа?». Не было сомнений, что она и правда никоим образом не была причастна к насилию над Люсиль и её убийству. Леону, как и всем остальным, было искренне жаль старушку. Она ни в чём не винила ни его, ни Аврору, но при встрече каждый раз заливалась слезами и не могла вымолвить ни слова. Через несколько дней после похорон Жюля-Антуана и двоих слуг Анна собрали свои скромные пожитки и покинула здешние края.

Леону пришлось рассказать детям мушкетёров всю правду о том, как он добровольно лишился памяти, а потом она вернулась к нему в самый неожиданный момент. Точнее, не совсем так: память возвращалась постепенно, кусочками, урывками, во снах и неясных воспоминаниях, но основная её часть обрушилась на него во время бешеной скачки по полю, да так, что Леон едва удержался в седле. Детей мушкетёров это известие потрясло до глубины души. Анжелика сперва заявила, что смертельно обиделась на брата, но она, как и её отец, была столь же вспыльчива, сколь отходчива, и через пару часов уже снова болтала с ним, выпытывая подробности жизни в Бургундии. Остальные дети мушкетёров, чувствуя свою смутную вину перед Леоном, обращались с ним нарочито вежливо – даже едкая и язвительная Жаклин поумерила свой пыл. Теперь, когда выяснилось, что они всё время искали его, что Анжелика беспокоилась, терзаемая странными снами, и отправилась разыскивать брата по всей Бургундии, а дети мушкетёров отправились за ней и прибыли как раз вовремя, чтобы спасти Леона и Аврору, его даже немного терзала совесть за то, что он решил забыть их. Совесть, впрочем, быстро утихала, стоило ему вспомнить всё пережитое по вине этой четвёрки.

– С чего вы вообще решили, что не нужны нам? – возмущённо вопрошал Рауль. – Вы слишком часто принимаете решения за других людей, не считаясь с их мыслями и чувствами, вам не кажется?

– Сказываются годы командования гвардейцами, – мрачно ответил Леон, внутри себя признавая, что Рауль полностью прав. Он мог бы стыдиться этого, но ему была приятна забота сестры и внимание остальных; было приятно слышать заверения в том, что он вовсе не пятое колесо в телеге, что он нужен им всем, и сознавать, что это не ложь, призванная утешить его, – это правда. Он наконец-то не чувствовал себя лишним – он был нужным, он не был ничтожеством, им было не наплевать на него, они искали его, беспокоились, переживали... Ради этого стоило уехать так далеко и даже лишиться памяти, чтобы узнать, что люди, которых ты хотел забыть, были вовсе не так уж плохи.

Единственным, что омрачало счастье Леона, было дело Люсиль. Они с Авророй разгадали загадку убийства девушки и отомстили за неё, но не смогли спасти её, более того, даже не подозревали, какие мучения она испытывала более трёх лет! Аврора из-за этого всё время ходила как в воду опущенная, мало ела и ещё меньше улыбалась, глаза её были испуганными и тревожными. Она постоянно просила у Леона прощения за стёртую память, хотя ни он, ни дети мушкетёров не держали на неё зла, а Леон прямо заявлял, что лишиться памяти было его блажью, и Аврора честно предупреждала его о последствиях. Похоже, что её способности немного пугали детей мушкетёров: рассказывая о расследовании гибели Люсиль, нельзя было не упомянуть о пугающем сне, с которого всё началось, а там пришлось раскрыть и умение Авроры заглядывать в чужие сновидения. После этого дети мушкетёров стали сторониться её, а Анри даже как-то обронил, что не рискнул бы пить и есть из её рук, что вызвало бурное возмущение Леона.

Дети мушкетёров догадывались о его связи с ней, но тактично ничего не говорили об этом, и Леон был им благодарен. Он теперь каждую ночь проводил с Авророй, которая всё ещё гостила в замке Железной Руки. Она отдавалась Леону с какой-то болезненной страстью, какая, он был уверен, никогда не пробуждалась в ней до этого, но порой на лице её даже в минуты наивысшего наслаждения появлялась страдальческая гримаса, и она отворачивалась от него. Иногда Леон слышал, как она тихонько плачет в подушку, но Аврора заверяла его, что он здесь не причём, что её расстраивают воспоминания о Люсиль. Леон старался выплеснуть на неё всю нежность, которая охватывала его в эти минуты, заставить Аврору забыть весь пережитый ужас, но это, кажется, было невозможно, и чем стремительней приближался день его отъезда, тем печальней она становилась.

То, что он вскоре покинет эти края и отправится с сестрой и другими детьми мушкетёров в имение Портоса, было ясно с самого начала и никем особо не обсуждалось. Бертран сокрушался, что лишился такого замечательного стражника, но благодарил Леона за помощь в избавлении от разбойников, желал приятной дороги и приглашал их всех через месяц-другой на свадьбу с Гретхен. Та просто лучилась счастьем, ходила очень осторожно, прикладывала руку к животу, который только-только начал обозначаться под платьем, и склоняла голову, словно прислушиваясь к новой жизни внутри себя. Леон, помня рассказ Авроры о том, как Гретхен потеряла ребёнка, искренне пожелал ей счастья.

И вот наступил день отъезда. Дети мушкетёров уже покинули гостиницу и ожидали во дворе замка. Ранее Железная Рука радушно приглашал их поселиться у него, но все четверо вежливо отказались. Леон распрощался с Франсуа, долго бормотавшим благие пожелания, с Гретхен, крепко стиснувшей его руку, вытерпел медвежьи объятия Бертрана и молча поклонился Авроре. Она сжала его кисть своей, холодной и вялой, почти шёпотом пожелала удачной дороги и отошла. Лицо её было бледным и безжизненным, глаза оставались сухими, но под ними залегли круги.

У Леона, как и всегда за последние дни, сжалось сердце при её виде, но что он мог поделать? Он знал, что Авроре тяжело расставаться с ним, как и ему с ней, ведь они слишком много пережили за эти осенние месяцы, слишком сильно сблизились, но какой был выход? Аврора откажется выходить за него, сделай он предложение, и не поедет с ним в Париж или в имение в качестве любовницы – она для этого слишком порядочна, да и дети мушкетёров, похоже, ей особо не понравились. Она не может покинуть свои родные края, а он не может и не хочет оставаться здесь. Конечно, Леон пообещал навещать её и Бертрана, но все понимали, что встречи эти будут редкими и недолгими.