Дот
Шрифт:
Немцы патронов не жалели.
Это было удивительно. Саня привык, что каждый патрон на счету, за каждый нужно отчитываться; быстроте стрельбы их обучали без патронов — для этого была разработана специальная методика, — и лишь в конце занятия позволялось расстрелять (да и то — не на скорость, а на точность) одну контрольную обойму. Богато живут…
Глядя на брызжущий землей край бруствера, Саня попытался сообразить: немцы стреляют на ходу или залегли. Если судить по точности стрельбы — бьют прицельно. Значит — остановились или даже залегли. Но если это профессионалы… Если они стреляют на ходу, идут себе и постреливают, запугивая меня, да что там запугивая — в самом деле не дают голову высунуть. Вот сейчас подойдут к моей яме — и пристрелят…
Саня попытался на слух сориентироваться — автоматчики приближаются или нет, но уши все еще не набрали норму, звуки были как через вату, да если бы даже нормально слышал, как определишь — на метр дальше или ближе — если немцы уже рядом, камнем добросить можно…
«Лимонки»…
Они вот здесь лежали, буквально под рукой. Если успею нарыть их в земле…
Краем глаза заметил промелькнувшую тень — и сразу почувствовал удар в плечо. Тупой — как небольшим булыжником. Поглядел: немецкая граната. Уткнулась в земляную осыпь, длинная деревянная ручка торчит столбиком. Как все просто…
Саня ждал… он именно ждал — а что ему еще оставалось? — а время остановилось — и никаких мыслей, пустота, только глаза смотрят на гранату, воткнувшуюся столбиком…
Саня так ни о чем и не успел подумать, подумали за него. Рука потянулась к гранате, цепко ее ухватила (кожа ладони ощутила и запомнила поперечные полоски на дереве: автограф токарного станка) — и вышвырнула. Туда, откуда граната прилетела.
Она взорвалась не долетев до земли.
Саня этого не видел — его счастье! — осколки тупо ударили в бруствер и в противоположную стену приямка, звонко защелкали, налетев на стальную дверь. Саня дослал патрон в ствол и встал. Не выглянул осторожненько — именно встал. И винтовку держал свободно: чего уж теперь…
Еще двое автоматчиков вышли из игры. Одного, правда, только зацепило, но зацепило крепко: осколок угодил где-то возле правой лопатки (значит, солдаты лежали, а не шли вперед), а может и в саму лопатку, потому что от удара в мягкие ткани совсем другая боль. Сидя на земле, немец качался и рычал от боли, пытаясь дотянуться до раны левой рукой. К нему перебежал, согнувшись, один из камрадов, отложил свой автомат, одним движением ножа вспорол на спине мундир, достал индивидуальный пакет… Нет, в этих я стрелять не смогу, понял Саня, но остаются еще четверо…
Трое смотрели на раненого, но четвертый уже поворачивал голову, чтобы поглядеть вверх. Вот и выбирать не надо.
Из глаза встретились.
Немец лежал плашмя; чтобы смочь стрелять, ему нужно было приподняться, взять автомат второй рукой, а уж об успеть прицелиться…
Саня выстрелил ему в голову, в каску, но то ли пуля скользнула по металлу, то ли вообще не попал, но немец откатился в сторону, и пока катился — стрелял, вытянув руки с автоматом над головой. Стрелял, пока автомат — клац! — не умолк. Только тогда немец опять взглянул на Саню. Может быть — увидал свою пулю…
Опять пришлось шлепнуться на дно приямка.
Опять над головой пули брызгали землей и щебнем, опять зарывались в землю, но теперь у Сани был выбор. Потому что теперь у него было время. По крайней мере — минута. Что-то подсказывало ему, что автоматчикам потребуется эта минута, чтобы справиться с шоком из-за потерь, в особенности — их главаря. Но теперь они знали точно, что против них только один солдатик с жалкой трехлинейкой. Ну — повезло ему поперву… Но уж теперь они ему не подарят ни одного шанса.
Так вот, теперь у Сани был выбор: либо — вставить новую обойму (в винтовке, в стволе, оставался один патрон), либо все же откопать эти чертовы «лимонки». Винтовку в любом случае необходимо перезарядить, но много ли теперь от нее будет проку? Автоматчики уже знают его ухватки, спуску не дадут; может — ни разу больше не удастся выстрелить…
Саня положил винтовку и стал отгребать землю в том месте, где лежали «лимонки». Уже не кистями рук, а предплечьем, как скрепером. Вот они. Все четыре.
Саня прикинул, как лежат автоматчики. Если бросать с задержкой — с расчетом, чтобы гранаты взорвались в воздухе, — хватит и двух.
Взял гранату в правую руку («лимонка» утонула в его ладони), указательным пальцем левой руки зацепил кольцо… Теперь выдернуть, подержать в руке, и на счет «три» бросить, но не просто за бруствер, а так, чтобы у нее была параболическая траектория, попросту говоря — чтоб она летела по дуге…
Как подумаешь, что с такой задержкой она запросто может взорваться в руке…
Саня закрыл глаза, снова открыл. Перевел дух. Раскрыл ладонь и поглядел на лимонку.
Чего ждешь? — все равно ведь сделаешь это…
Выдернул кольцо, нарочито замедленно начал считать, и на счет «три» метнул ее через себя — за спину и повыше. И вжался в стену приямка.
Опять взрывная волна прошла над ним, опять осколки посекли противоположную стену и стальную дверь.
Вот теперь все.
Но кто-то мог и уцелеть…
Вот этот кто-то — уцелевший — сейчас поднимает голову и осматривается. Будем считать, что он не тупой. В таком случае он понимает, что за первой гранатой последует и вторая. И тогда уже никакой случай его — уцелевшего — не выручит. Ведь так не бывает, чтобы три гранаты взорвались над головой — и при этом уцелеть. Значит, он должен подняться, чтобы либо вперед бежать, либо драпать.
Итак — он приподнялся…
Один. Два. Три…
Саня опять вжался в стену (оказывается, он при этом закрывает глаза), с закрытыми глазами — чтобы не запорошила пыль — перезарядил винтовку, и теперь выглянул из приямка уже без малейшей опаски. Все по науке: вот они — все четверо. А тех двоих — раненого и того, кто ему помогал, — Бог миловал: спускаются по склону. Ковыляют. Не оборачиваются, но по спинам видно: ждут выстрелы. Второй поддерживает раненого в спину, а у самого все бедро в крови. Камрады…